Ненужный

— Господи Боже. И это вышло из меня? Джим с выражением искреннего удивления смотрел в инкубатор, где, опутанная различными проводками, лежал плод его чрева, если можно было это так назвать. Маленькая, но уже более окрепшая, чем после родов девочка лежала внутри огромного прозрачного купола, опутанная, казалось бы, сотней проводков. Мориарти было действительно удивительно: когда Моран рассказал ему, что тот более трех недель находился в коме, он думал, что это недоразвитое существо погибло. Однако, малышка лежала внутри, и похоже, активно функционировала. Мориарти оглянулся, изучая выражения лица Себастьяна. Тот уже видел ребенка несколько раз, однако, по настоянию врачей, ни разу не притрагивался к нему. Смесь удивления и… заботы (?!) отражалась на лице снайпера, когда он, аккуратно отодвинув криминального гения, слегка постучал по куполу. Ребенок, словно выдрессированная рыбка, когда ей готовят корм, тут же приоткрыла глаза. Сразу было видно — лучшая часть Морана отразилась в ней — на Джима уставились слегка мутные глазки его ребенка. Девочку мало интересовали её отцы, и она, слегка поглазев на них, снова закрыла глаза, отдаваясь блаженному сну. — И что мы будем делать? Мориарти скуксил мину, и возразился на Себастьяна. — Мы обсуждали этот вопрос. Мы её оставлять не будем. Снайпер резко отвернулся от купола, смотря на Джима со смесью раздражения и не понимания. — Ты ебанутый? Это вышло из тебя. Тебе и воспитывать. Глаза криминального гения налились явной злобой. — Чего?! С какого это, простите, хрена?! — С такого, Мориарти. — Она останется здесь, Себастьян. Джим резко развернулся и направился в свою палату, оставляя Морана наедине с… этим. * * * В палату Мориарти вернулся в смешанных чувствах. Хотя, каких смешанных?! Злость. Бешенная злость на Морана, на обстоятельства жизни, на чертов плод… Какого черта вообще Себастьян завел речь о том, чтоб оставить этого инвалида?! Джим был далеко не дураком. Он понимал, что ребенок — это не игрушка, которую можно сначала оставить, а потом выбросить. В первую очередь, это была ответственность. И какая, мать его, у них может быть ответственность за это?! Мориарти — криминальный авторитет не только уровня Великобритании, но и вполне выходил на уровень всего мира. Себастьян… просто же контуженный на войне псих. И в этой «замечательной» компании предстояло расти живому существу?! Да они как-то кактус посадили на окне, так он засох от недостатка влаги! А обнаружить в своей квартире труп ребенка Мориарти совершенно не улыбалось. Криминальный гений поудобнее расположился на кровати, закидывая руки за голову. Он даже думать не хотел об этой «жертве» их с Мораном гомосексуальных мероприятий. * * * — Окей, Джим, послезавтра мы тебя выписываем, — удовлетворенная Солярис что-то черканула в своем планшете, и вышла из палаты. Мориарти блаженно улыбнулся. Его два месяца держали в клинике — и один месяц, когда он уже пришел в себя. «Роды» не пошли на пользу мужскому организму — почки буквально заросли непонятными кистами, а печень от нагрузки вообще чуть не отказала. Но, его личная врач и её «подмастерья» обладали воистину золотыми руками (и теперь уже золотыми кошельками), раз смогли Мориарти в рекордные сроки поставить на ноги. Единственное, что омрачало «житейские радости» — был Моран с их ребенком. После первого — и последнего — посещения своей дочери, Мориарти был уверен в правильности решения оставить девочку на попечение государственных детских домов с содержанием до совершеннолетия. Зачем она была нужна ему? Зачем нужна была Себастьяну? Джим этого понять не мог. Он в принципе не любил детей, и не представлял, как это мерзкое сопливое существо можно воспитывать. Нет, конечно, Моран в последнее время вообще не заводил темы об этом. Сначала были разговоры о том, что они могли её воспитать. Но когда Мориарти стал на это слишком агрессивно реагировать, киллер успокоился, и больше не пытался разговаривать об этом со своим любовником. Джим всегда был эгоистом, и в первую очередь заботился исключительно о своих чувствах. Так что, его устраивало то, что Моран просто смирился с этакой блажью Джеймса оставить существо в клинике. — Кстати, Джим, — Солярис неожиданно вошла в палату со свертком. — Её в шесть отправят в дом малютки. А у моих ребят другие дела есть, кроме как присматривать за твоим ребенком. — Да твою мать, Солярис, — Джеймс скривился. — Она ж недоразвитая, и должна лежать в этой закрытой херне. На кой ты мне её принесла? — Во-первых, умственные отклонения не подтвердились. Во-вторых, она родилась на седьмом месяце, и спустя два, она является обычным девятимесячным младенцем, и может спокойно находится без купола, — Солярис аккуратно разместила ворочающуюся девочку в кровати Мориарти. — И, как я уже сказала, моя помощь тут больше не нужна. Так что, присмотришь. Несмотря на гневные вопли Мориарти, девушка-таки выскользнула из палаты, оставляя мужчину наедине со своим ребенком. Мориарти даже встал с кровати, не желая находится с ребенком на одном вертикальном положении, и пересел в кресло. Присутствие младенца нервировало, и Джим даже не знал, куда себя деть. Малышка же, почувствовав себя в одиночестве, начала копаться и хныкать, на что первоначально криминальный гений не обращал внимание. И через пару минут попытки привлечь к себе внимание переросли в плач. Первым желанием Джима было засунуть девчонке в рот тряпку, и сделать так, чтобы «это» замолчало навсегда. Мориарти даже встал с кровати, и подходя к младенцу неожиданно замер, смотря на него. Девочка же, обратив внимание на то, что на неё кто-то смотрит, тоже перестала плакать, в ответ уставилась на своего недо-отца. Первое чувство, которое испытал Джим, был животный ужас. Вроде как, своего клона мы можем увидеть только в зеркале, но у его дочери были его, совершенно сумасшедшие Джимовские глаза — такие же черные, как у паука, и было совершенно нельзя разобрать, радужка у неё темная, или это такой большой зрачок. — Хей, чудовище, — Мориарти даже взял «чудо» на ручки. — Какая ж ты страшила, пиздец. Девочка от такого «нежного» обращения к себе обиженно захныкала, а Джим ухмыльнулся. — Абиагил. Идеально подходит. * * * — Блять, Моран, сука, убери телефон! — Не, Джим. На память такое надо сфоткать. Мориарти пытался удержать одной рукой сверток, а другой врезать своему любовнику, который как «правильный папаша» снимал, как Джим, в строгом костюме, своими любимыми очками и розовым кульком, который был неумело перевязан бантиком — все-таки дети — это не профиль клиники Солярис — спускался с лестницы частной клиники в день своей выписки. — Я, блять, сказал, убери телефон! — рявкнул Мориарти. — И Аби подержи, у меня уже руки устали. — Ты не говорил, что дал ей имя. — Как-будто я должен уведомлять тебя об этом. — Я, так-то, отец. — Я, так-то, тоже. Себастьян ухмыльнулся, держа кулек в руке, и смотря на то, как Мориарти впихивается в машину. Пять дней назад он зашел в палату поздним вечером — не успел освободится — и застал странную для него картину. Мориарти спал, положив руку на кулек с их ребенком, а девочка во сне сжимала палец своего папашки. Вокруг были разбросаны грязные и не очень подгузники, и, кажется, разлита молочная смесь. После все картины, на утро Джим воодушевленно вещал, что он воспитает вторую катастрофу человечества. И, вроде, всех всё устраивало. В особенности Абиагил.