Одинокий и Странный.

Эрик внимательно слушал рассказ Чарльза о событиях шестнадцатилетней давности. Поразительно, несмотря на время, прошедшее с того дня, он говорил так, будто все еще застрял в том моменте, и эти воспоминания причиняли ему боль, словно вновь открывшаяся рана. Чарльз иногда останавливался, пытаясь побороть себя. Он закрывал дрожащей рукой глаза, будто не хотел снова видеть то, что видел его разум, но тщетно. Рассказывая, как он нашел тела, Чарльз остановился и снова зарыдал. Он, может быть, и взрослый мужчина, но то, как он плакал, придавало ему сходство с маленьким мальчиком. Эрик принес стакан воды, поставил его на стол. Чарльз все еще задыхался, плечи его дрожали. Он посмотрел Эрику в лицо и почувствовал глубокое понимание с его стороны, его брови были нахмурены: он был возмущен произошедшим. Благодарно кивнув, он выпил воду. Эрик мягко спросил, не хочет ли он продолжить, и Чарльз снова кивнул. Эрик был прав: надо отпустить это все. Наконец, он добрался до того момента, когда он обнаружил изуродованное тело Джейсона. Он замолчал на мгновение, словно ужас оглушил его, и он отвернулся. Больной и загнанный. — Есть кое-что еще. Если ты читал мою карту, то знаешь, что я не все сказал полиции. Только Ороро об этом знала. Она долго вела мое дело. Ты знаешь о надписи на окне, да? — Да, Чарльз. Можно теперь поподробнее? — хрипло сказал Эрик. Он был в шоке от того, что ему поведал Чарльз. Чарльз сказал, что написал тот человек и что он сделал потом с этой надписью. Он наблюдал за выражением лица Эрика, затемненного гневом. — Ты стер ее, потому что подумал, что полиция как-то вовлечет тебя в это дело? Чарльз кивнул. — Ты слышал об этом? Учинена жестокая расправа над двадцатью молодыми людьми. Ты по-любому по телевизору видел или читал где-то. — Это давно было. Я тогда учился в колледже и не знал, что ты фигурировал в этом деле. Чарльз сглотнул, будто ему было тяжело говорить. — Несмотря на бесчисленные улики, найденные там, полицейские упустили это. Надпись на стекле. Я запаниковал. Я не думаю, что они поняли бы. Всего скорей, истолковали бы неправильно. И это до сих пор продолжается. Самое худшее… они так и не поймали того, кто сделал это. Совершено самое ужасное преступление за всю историю маленького городка, множество жизней разрушено из-за него. Включая мою. И, Эрик, ты же придерживаешься врачебной тайны, верно? — Конечно, Чарльз! Все, что происходит между нами, не будет разглашено. — Хорошо. Богом клянусь, я не имею отношения к этим убийствам! До сих пор до смерти боюсь этого мужика. И даже в этот самый день я хочу знать, где он, но видеть его не могу. То, что он со мной делал… Понимаешь, что я чувствую? Эрик спокойно смотрел на него. — Нет, Чарльз. Я уже говорил, что не буду притворяться. Пожалуйста, помоги мне пережить то, что пережил ты. — Мне стыдно за то, что я отдался ему, мне стыдно за то, что я отвечал, потому что… потому что он ласкал меня… словно любил. Он заставил меня почувствовать себя желанным, понять, что меня принимают таким, какой есть. Он делал со мной такие вещи, о которых я втайне мечтал. Видишь, как все запутано? — Да, кажется, вижу, — вкрадчиво сказал Эрик. — Он был так нежен со мной, а самое ужасное: он играл на моем чувстве вины, ведь он убил всех этих людей для меня. Но Эрик, я никогда не желал им смерти! Я не хотел никому навредить. Конечно, они плохо ко мне относились, но я же только хотел, чтобы меня приняли. Только и всего! А этот человек, этот безумец написал на стекле страшные слова, которые заставили меня почувствовать, что я во всем виноват! Это моя вина. Э-это моя-я ви-ина, — дрожащим голосом произнес Чарльз, чье лицо скривилось тоской. Он снова истерично зарыдал, пряча лицо в руках. Эрик молчал все это время, давая ему возможность выплакаться. Перестав плакать, Чарльз сел прямо. Эрик посмотрел ему прямо в глаза и твердо сказал: — Чарльз, ты не виноват. Ни в чем. То, как ты вел себя, просто инстинкт. Ты сделал это, чтобы выжить. — Нет! Я, должно быть, сошел с ума той ночью! Какой нормальный человек ляжет спать с таким, как он? — яростно воскликнул Чарльз, но ярость его была направлена не на Эрика, а на самого себя. Ороро говорила то же самое. — Чарльз, люди в такой ситуации вели бы себя по-разному. Это зависит от механизма выживания, выбранного мозгом и регулирующего ответные реакции. В твоем случае, чтобы справиться с потрясением, ты отдался чувствам. Но это не значит, что это насилие заслуживает прощения. Также это не делает тебя плохим человеком. — Иногда мне кажется, что он это сделал, чтобы хорошенько трахнуть мне мозг… ну, и трахнуть меня, конечно, — горько сказал Чарльз, смотря на Эрика сверкающим гневом взглядом. — Я хотел, чтобы его поймали! Я снабдил их всеми нужными, как я думал, деталями, но чертов шериф выставил меня лживым мудаком! Он считал меня причастным к этому всему! Перед этим меня доставили в больницу, чтобы собрать улики с тела, но психиатр тоже думал, что я виноват! — Я полагаю, именно тогда начались твои проблемы с доверием? — спросил Эрик низким голосом. Чарльз вымученно выдохнул, терзаемый воспоминаниями. Он кивнул и снова затравленно посмотрел на Эрика. — Да, я думал, после этого ужаса людям будет не насрать на меня, думал, они могут сострадать. Но оказалось, меня обвинили в том, что я руку к убийствам приложил. Да еще и репортеры преследовали… Я из дома не мог выйти. Я смотреть ни на кого не мог. Верх стыда. Люди смотрели на меня, как на психа. Они думали, что я хуже их всех! Так, ты видишь, что я приобрел известность, но не такую, какой хотел. Кажется, теперь я понимаю, как чувствовали себя те фрики из школы. Чарльз остановился на мгновение, тон его стал несколько ироничным. — Я не покидал дом, но некоторые швыряли камни в тут же разбивающиеся окна, преследовали и меня, и родителей, относились, как к преступникам! И, в конце концов, по прошествии нескольких месяцев отец получил наследство, и мы переехали в другой штат. — Но ты так и не оправился от потрясения, — сказал Эрик сочувствующе. Его глаза заволокла какая-то дымка. Чарльз был тронут сопереживанием Эрика. Он снова вяло кивнул, всхлипывая и утирая лицо. Он стыдился своих слез, но, чем больше они говорили, тем более комфортно ему становилось с Эриком. — Расскажи, что случилось в полицейском участке. О чем именно вы с шерифом говорили? Чарльз на мгновение закрыл глаза и скривился в отвращении. Он не мог забыть, что случилось в участке. Ненависть все еще кипела в нем, несмотря на шестнадцать минувших лет. Он поднял голову и принялся рассказывать Эрику о дальнейших злоключениях. Чарльз сидел в участке примерно через двенадцать часов после приезда копов, оцепивших территорию дома. Он только что вернулся из больницы, где чудовище-психиатр, этот безразличный ко всему и саркастичный, даже холодный человек, оценивал его психическое состояние. Чарльз был смущен, поскольку не мог понять, почему он так себя вел, и надеялся, что у доктора просто плохой день. Чарльз был жертвой всего произошедшего, страдающей от психологической травмы, все еще пребывающей в шоке, но врач провозгласил его здравомыслящим и не смог удержаться от колкого комментария о "детишках и их сексуальных причудах". Чарльзу казалось, что он имеет в виду его, а не насильника. Перед психиатром медсестры отвели его в комнату, где собрали все улики, найденные на его теле. Они взяли образцы волос, семени, словом, "прочесали" все его тело, чтобы узнать как можно больше об убийце/насильнике. Когда все было готово, родители Чарльза ждали его вместе с офицером, который сказал, что нужно проехать в участок для дачи показаний и оформления официального заявления. Чарльз не был уверен, что готов к этому, на что офицер возразил: он говорил с доктором, и тот посчитал Чарльза достаточно "способным" для разговора с шерифом, в ходе которого он должен был описать все детали, необходимые в ходе расследования. Чарльз находил это странным, ведь думал, что останется в больнице, где его и расспросят, но ему пришлось смириться с тем, что теперь он сидит один в полицейском участке и ждет, когда придет шериф. Ему сообщили, что он общался с репортерами и должен был позаботиться об уликах с места преступления. Но он, Гарольд Леланд, помощник шерифа, вошел в комнату, одетый в коричневую форму с блестящим значком над большим пивным животом. Чарльзу стало неловко в его присутствии, так как, может, неспроста он смотрел столь презрительно. Он сел перед Чарльзом после традиционного обмена прохладными приветствиями. Чарльз беспокойно потирал руки. Он чувствовал себя больным и усталым и уставился офицеру в ноги. — Я прочел медицинский отчет, — сухо сказал шериф, и Чарльз, наконец, посмотрел на него. Он не знал, что сказать, поэтому промолчал и подождал, пока он продолжит. Он поднял руки, локти все еще лежали на столе. Казалось, он презрительно вопрошал к небу. — Может, объяснишься? — спросил он с холодной насмешкой. — Что вам объяснить, сэр? — смутился Чарльз. Офицер снял с него показания ранее, и Чарльз думал, что шериф читал и этот отчет, а теперь просто обсудит с ним некоторые детали. — В предварительном заключении сказано, что едва ли повреждены ткани твоего… эм… заднего прохода, а синяки вовсе не свидетельствуют о насилии. В подтверждение этих выводов были взяты образцы спермы. Твоей и убийцы… Чарльз продолжал сидеть, будто оглох. — Я… я не понимаю… — Может, мне по буквам произнести, что доказательств нет. Либо у преступника была настолько маленькая сосиска любви, что почти не навредила тебе, либо у тебя с ним какие-то гомосексуальные отношения. На мгновение Чарльз впал в ступор, сначала распахнул, а потом сощурил голубые глаза, не понимая всего происходящего. Тупой болью в груди отозвались слова "гомосексуальные отношения". — Простите, что? — Ты слышал! Я читал твое никчемное заявление, но я дам тебе шанс изменить его и выйти чистым! — прогремел Шериф, сердито глядя на него, запугивая. У Чарльза засосало под ложечкой. Казалось, что жизнь покидает его. И столь холодное отношение психиатра уже не так удивительно. Несмотря на стертое послание от убийцы, они все еще верят: Чарльз как-то связан с преступлением. Из-за того, что он делал с мужчиной. Из-за того, чему он позволил случиться. У Чарльза пересохло в горле, он едва мог говорить. — Я… Я говорю правду. Я не… я не понимаю, о чем вы, сэр... Шериф посмотрел на него озлобленно и начал говорить резким, обвиняющим тоном. — Чего ты дурачка включил? У тебя проблемы, парень! Что случилось на самом деле, кто это сделал? Ты знаешь кто это, не так ли? Ты покрываешь его? Или себя покрываешь? Правильно? Вы, педики, просто сволочи. Меня от вас тошнит! Чарльз больше не мог этого выносить; сильное чувство ярости росло в его груди. Он не мог понять, почему все считают, что он в сговоре с этим мужчиной, потому что не пострадал. А этот еще и педиком назвал! Его щеки заалели, надулась жилка на лбу. Он сжал челюсти и громко, с резким вдохом, заговорил. — Говорю же: я никогда не видел его лица! На нем была дурацкая мультяшная маска! Он расстрелял и заколол насмерть всех этих людей, а я лишь видел последствия! Я только видел, как он убил Реган Вингард. Я был наверху, делал домашку и ждал, пока навеселятся ребята, которых я туда привез. Тот мужик убил их всех, потом поднялся, вырубил электричество и изнасиловал меня в полной темноте. Не имею понятия, почему он не убил меня, но изнасиловал, и это правда! Чарльз хрипло дышал, прокричав все это, и, прежде чем получить холодный и ехидный ответ, отодвинул стул назад, вскочил, положил руки на стол и заглянул в глаза Шерифу, все еще сидящему на месте, разинув рот, поражаясь такому сильному ответу Чарльза. — Да, и я вам говорю, то же самое есть в чертовом заявлении, если хотите. Я думаю, это был кто-то из школы. Он знал меня. И имя мое назвал. Еще я думаю, что это мог быть парень, который стоял у столба у магазина. Он стоял в тени, поэтому лица не было видно. И если вы посмотрите записи с камеры наблюдения, может, сумеете что-нибудь разглядеть. Почему бы не расследовать это? — Мои ребята это проверят, — глухо сказал Шериф, уродливо сощурив глаза. — Отлично! Потому что я, блин, никого не убивал! Мои руки проверили на наличие следов пороха и крови. Это же написано в ваших глупых медицинских отчетах, верно? — Да, но… Внезапно Чарльз ударил ладонью по столу, удивляя Шерифа еще больше, ибо тот не ожидал, что робкий мальчик может так с ним говорить да еще знать все необходимые для расследования процедуры. Чарльз был с этим знаком, благодаря фильмам про преступления, которые он смотрел. Он был так зол, надо было выговориться. Он не мог выносить обвинений в том, чего не совершал. Его глаза были широко раскрыты и смотрели пылающим взглядом на Шерифа. И он снова его перебил. — Тогда вы узнаете, что я не стрелял! И не было ни единого следа крови на моих руках! Даже на моей одежде, которую сейчас изучают судмедэксперты! Так почему бы вам, черт возьми, не заняться своим делом и не поискать убийцу вместо того, чтоб обвинять меня? Я пистолета в руках не держал никогда! Оружия нет и у моих родителей! Я даже не уверен, что смог бы выстрелить по-нормальному! А тот парень, убийца, был профессиональным стрелком. Все те качки были застрелены одинаково, пуля проникала в одно и то же место! Он знает, что делать с ножом! А я, блин, настолько неуклюж, что не умею держать нож для масла! Может, стоит поискать его, а? Он по-любому купил где-то этот пистолет! Просмотрите записи, а не просиживайте свою жирную задницу, обвиняя меня! — Чарльз снова повысил тон. Негодующий Шериф пытался что-то сказать, его лицо приобрело сливовый цвет. Он не мог поверить, что у Чарльза хватило наглости так говорить. — А теперь слушай сюда, маленький всезнайка! Я… Из легких Чарльза вырвался истеричный крик, не дающий Шерифу договорить. — Как смеешь ты? Как смеешь ты обвинять меня в причастности к этому ужасному преступлению? Я никогда не желал никому смерти! Я никому бы не навредил, ты, мудак! Внезапно в комнату, хлопнув дверью, вошел отец Чарльза. — Шериф, что тут, черт возьми, происходит? Вы издеваетесь над моим сыном? — неловкое и долгое молчание, прерываемое лишь тяжелым после тирады дыханием Чарльза, повисло между ними. — Я просто стараюсь убедить вашего сына помочь нам с расследованием, — Шериф попытался вести себя профессионально, выпрямившись и глядя строго, но лицо его было красным от стыда и злости. Стыдно было за то, что Чарльз посмел ткнуть носом в его некомпетентность и что посмел так с ним разговаривать. Брайан Ксавьер подошел к ним с одновременно разъяренным и обеспокоенным лицом и успокаивающе положил руку сыну на плечо. — Я думаю, уже достаточно. Мы уже поспособствовали расследованию, и мой сын дал показания. Это все, что вы от нас узнаете. Мой сын и так многое пережил… Шериф встал, пытаясь остановить их. — Н-но вице-мэр хотел поговорить с вашим сыном… Брайан замер на месте в негодовании. — Мне наплевать. Вы с ним говорили, а ему нет нужды этого делать. Мы уходим, и вы не имеете права задержать нас против нашей воли. Пойдем, Чарльз. Чарльз молча проследовал за Брайаном, оставляя позади обиженного Шерифа. Весь его праведный гнев умер в груди. Он обессилел, его тошнило от всего происходящего. Он просто хотел поехать домой и лечь в кровать. Когда они сели в машину, Чарльз расположился на заднем сиденье и, бледный, тихо расплакался, пряча лицо. Он не хотел видеть никого и ничего. Оба его родителя неловко молчали, но неустанно волновались за него. Чарльз, наконец, поднял голову и посмотрел в спинки их кресел. С огромным усилием он попытался сказать то, что хотел с тех пор, как увидел их в больнице. Они знали, что с ним случилось. Он заговорил тихим, почти не слышным голосом, но они все равно его услышали. — Мам, пап… Пожалуйста, не надо меня ненавидеть за то, что случилось. Я не… Я не такой… как они сказали. Мне очень жаль. Мне просто… Мне так жаль, — он снова зарыдал и спрятал лицо в ладошках, его голос дрожал от душераздирающей боли. Брайан молча вел машину, пытаясь сдержать слезы сожаления о том, что произошло с Чарльзом. — Чарльз! — судорожно застонала Шэрон. Она повернулась, чтобы посмотреть на сына, в глазах ее не было ненависти, всем своим сердцем она была с ним. Она хотела погладить его по ноге, но он дернулся, медленно покачивая головой. — Пожалуйста, мам, не трогай меня. Я грязный! — тихо сказал Чарльз. Шэрон заколебалась на мгновенье, а потом, сконфуженная, выпрямилась, вновь смотря вперед. Слезы текли по ее лицу. Она вытерла глаза и нос уже мокрой салфеткой. Тихая поездка продолжила свой ход. Когда они приехали домой, Чарльз хотел убежать наверх, в свою комнату, но мама остановила его, схватив за запястье. Он попытался отцепиться, она притянула его к себе и обняла. — Мам, не надо! Я отвратителен! — воскликнул Чарльз, но Шэрон только крепче прижала его. Они плакали на плечах друг друга, а потом вошел Брайан и положил руку Чарльзу на плечо, притягивая его к себе. — Это не твоя вина, Чарльз. Неужели ты думал, что мы возненавидим тебя? Никогда! Мы всегда будем с тобой, да. Ты мой сын, и мне наплевать, какую хрень они про тебя говорят и думают! — яростно сказал Брайан в щеку Чарльза, заставляя его вновь плакать, но на этот раз от облегчения. Через некоторое время Чарльз сказал им, что хотел бы побыть один и принять ванну, поэтому они неохотно отпустили его. Чарльз снял с себя одежду, привезенную мамой в больницу (а одежду, в которой он был на вечеринке, забрали как вещественное доказательство), принял долгий теплый душ, натирая кожу мылом в попытке избавиться от запаха мужчины и секса. Если бы он мог смыть с себя недавние события… Но он знал, что запятнан навсегда. Он упал на плиточный пол, плача до тех пор, пока не осталось совсем слез. Он обнял колени, притянув их к себе, прижимаясь лицом к ним и дрожа под струями воды. Закончив, он сел на кровать неподвижно, уставившись в пространство, пытаясь очистить разум. Вспышка воспоминания испортила все его старания. Он вспомнил, как мужчина целовал его, ласкал, лихорадочно касаясь. Эти губы, теплые пальцы… Чарльз скривился в отвращении и плюхнулся на кровать. Он сжал руку в кулак и свирепо ударил матрац. Он так хотел это забыть. Прошли недели… Ужас убийств и домогательств должен был уже пройти… но для него — никогда. Особенно ночью. Он закрывал глаза и вновь видел кошмары, снова и снова напоминающие ему о тех событиях. Теперь он боялся выключать свет, потому что сердце больно билось в его груди, бросая его в ледяной пот и заставляя шокировано распахивать глаза в страхе увидеть этого человека в комнате… Но это были лишь подвижные тени. К его огромному стыду, глубоко внутри он желал того, что с ним сотворили (хотя отрицал это, как мог). Он просыпался несколько ночей не от кошмаров, а из-за ноющих чувств внутри, растущей болезненной эрекции. Это, вкупе со стыдом и виной, отгородило его ото всех. Всем этим поделился Чарльз с Эриком, рассказал, что чувствовал тогда, как до сих пор стыдится этого. Он хотел выпить чего-нибудь покрепче, но Эрик сделал ему замечание при попытке взять бутылку виски. Тогда он выбрал сигарету, затянулся и выдохнул дымок, устало вздохнув. Его большие голубые глаза увлажнились, но слез на этот раз не было. — В конце концов, привезли городских специалистов, потому что дело было настолько гадким, что местные не могли продвинуться в расследовании. У меня и родителей не было иного выбора, кроме как пойти снова в участок, чтобы дать повторные показания для более тщательного изучения. В то время нас повсюду преследовали журналисты. Я рассказал инспекторам все то же самое. Они были тактичны, поэтому я был готов работать с ними. Но, как я сказал ранее, они не поймали его. Он, как призрак, исчез без следа… Эрик сидел неподвижно, взгляд его был прикован к вяло улыбающемуся Чарльзу. — Ты, должно быть, думаешь, что при таких уликах они что-то нашли, да? Все эти улики вели в тупик! Городские инспектора просветили нас: камеры видеонаблюдения не дали никаких результатов, ибо далеко от фонарей находятся, а гильзы соответствовали пистолету, украденному из дома нашего старичка, ножи увели у него же. Никто не видел маски, которую я описывал. Образцы спермы, которые собрали с места преступления и с моего тела, как и нательные волосы, сравнили со всеми ДНК молодых и средних лет людей маленького городка. Все ученики моей школы и всех близлежащих были также проверены. Народ даже в правительство обратился за помощью. Никаких совпадений. Они дошли до того, что забрали все образцы и проверили их на своей продвинутой аппаратуре, но ничего… Вновь заговорил голос тишины, в которой оба утонули. Чарльз открывался Эрику, так как тот был очень внимателен, сочувствовал ему. Возможно, его "дружеский" подход работал. — Я сказал городским, что он был молод, ведь я видел часть его лица, но они не нашли никого, соответствующего описанию. Кем бы он ни был, я не знаю, может, он… невидимый для посторонних глаз и просто хитро прячется? Ну, как он мог скрыться незамеченным? Кажется, он знал меня… — Почему ты думаешь, что он знал тебя, Чарльз? Сложно поверить, что он не из твоего города, — недоверчиво сказал Эрик. — У меня нет ответа на этот вопрос, Эрик, — раздраженно выдохнул Чарльз, — может, просто интуитивно. Я сам не понимаю. Но… ты, наверное, хочешь узнать, что меня пугает в нем больше всего? — Что? Чарльз поднял взгляд и посмотрел Эрику в глаза, он увидел затаенный в глубине страх. — Он знал меня, мои привычки. Я задумался об этом только спустя некоторое время после убийства и понял: тогда, в той комнате, он знал, что я храню платок в правом кармане брюк. Он им мне глаза завязал. Как, блин, он догадался, что он у меня есть? Было темно. А достал он его за несколько секунд из сложенных около дивана брюк, где он и раздевал меня. У него была на этот счет своя стратегия, он и разделся в другом месте, не там, где овладел мной… Эрик распахнул глаза в легком шоке. — А ты проницательный. Ты сказал об этом полиции? — Нет. Все при себе держал. Это какая-то случайная и бессмысленная деталь. Ну, знаешь, кто угодно может носить платок в кармане, да? Я просто с тобой делюсь, но не думаю, что они сочли бы это важным. — А я считаю это важным. Потому что если он знает о тебе все, то он точно из твоего города. — Да. Но его, возможно, нет и в картотеке в медучреждении. Он и в школу мою не ходил. Но у меня странное чувство, что он преследовал меня задолго до убийств. Я знаю, звучит нелепо, но он может быть одержим мной. Эрик приподнял бровь, слегка улыбаясь Чарльзу. — Возможно, так и есть. По твоим описаниям, то, как он домогался тебя, было, будто он желал твое тело, лаская почти любовно? Чарльз едва заметно вздрогнул, обвил вокруг себя руки и на мгновение закрыл глаза. — Именно. Он может быть безумцем, может быть монстром, но способным выражать чувства, пусть даже это какая-то ненормальная любовь. — Итак, ты думаешь, он любит тебя? — сказал Эрик тихим голосом, смягчая взгляд, которого из-за все еще закрытых глаз не видел отвернувшийся Чарльз. — Это сумасшествие, я знаю, но он целовал меня, трогал меня… лелейно. Он насиловал меня, но так, что я почувствовал его любовь ко мне, — Чарльз снова посмотрел на Эрика, который изменил выражение лица, стоило тому пошевелиться. Он старался выглядеть внимательным и понимающим. Они немного помолчали, глядя друг на друга, а потом Эрик первым отвел взгляд и положил руку на подлокотник кресла, задумавшись. — Спасибо, что поделился со мной, Чарльз. Я знаю, было сложно вспоминать прошлое, рассказывая мне это, я думаю, что смогу помочь тебе дальнейшей терапией. Понимаю, это прозвучит странно, но мы начнем с упражнения под названием "проекция". Чарльз молчал, он ждал, пока Эрик продолжил. Эрик вновь посмотрел ему в глаза. — Давай притворимся, что я — это он. Тот, кто совершил эти ужасные преступления. Я хочу, чтобы ты сказал мне все, что хотел бы сказать ему сейчас. Цель — осознать, что ты не виноват, а также проникнуть к источнику твоего внутреннего конфликта. Сыграем. Поначалу Чарльзу это показалось странным. Определенно, необычный подход к терапии. Он уже делал такое раньше, но в основном его просили написать об этом или спроецировать свой гнев на воображаемого преступника. Чарльз нахмурился, думая над словами, потом посмотрел прямо на Эрика и начал говорить, что хотел сказать убийце и насильнику. — Я не знаю, кто ты… или зачем ты сделал все, что сделал, но я просто хотел сказать, что ты разрушил множество жизней. Ты погубил надежды и мечты семей убитых тобой людей. Ты уничтожил невинных людей, которые тебе ничего плохого не сделали. У тебя нет права отнимать чужую жизнь. То, что ты сделал не просто отвратительно — непростительно! Я не знаю, случится ли это когда-нибудь, но надеюсь, что ты поплатишься за свои преступления. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, но больше всегда я ненавижу то, что ты сотворил со мной. Ты разрушил мой разум, забрал надежду из сердца. Теперь я в аду на земле и не знаю, оправлюсь ли… Чарльз остановился на мгновение, обдумывая, что сказать дальше. — Ты, должно быть, сочтешь это чудным, но мне, действительно, жаль тебя. Наверное, в твоей жизни произошло что-то ужасное, что подтолкнуло тебя к этому. Только это тебя не оправдывает. Эти преступления закрепились за тобой, бог тебя помилуй, но тебя ожидает плохой конец. Эрик молчал, пока Чарльз говорил чистым и яростным голосом. Лицо его было каменным. Чарльз продолжил смотреть на него до тех пор, пока Эрик не кивнул, даря ободряющую улыбку. — Хорошо. Теперь мы, наконец, узнали, что ты о нем думаешь. Не думай о том, что ты сказал. Не пытайся унести бремя, которое тебе не принадлежит. Я не могу пообещать. что ты освободишься от мыслей о нем, его образ будет приходить тебе на ум время от времени, но не позволяй ему управлять тобой. Это твое тело и твой разум. Отвечай только за себя. Он тобой не владеет. Ты осуществляешь контроль… — Да, — кивнул Чарльз в согласии. — Следующий шаг — сфокусироваться на вещах, которые оказывают на тебя положительное влияние, которыми ты интересуешься. Я читал, что тебе нравится смотреть кино и играть на пианино. Ты до сих пор этим увлекаешься? — Смотрю фильмы здесь, дома. Я раньше ходил в кинотеатры, но перестал через некоторое время. А на пианино уже давно не играю… — Ну, давно пора уже снова заняться этим! Также я бы посоветовал избавиться от вредных и нездоровых привычек. Пора начать заботиться о себе и оторвать, наконец, жопу от дивана, Чарльз. Когда ты сам почувствуешь себя сильным и уверенным, нашим следующим этапом будет твое возвращение в общество. Мы испробуем много нового. Работу тебе найдем, научим с другими людьми общаться, с родителями найдем точки соприкосновения! — Ты так говоришь, будто это правила простой игры, — печально улыбаясь, сказал Чарльз. Слова Эрика были скорее советами от жизненного тренера, но это его подход, вопросов нет. — Один шаг за раз. Ты отвечаешь только за себя, ты контролируешь свою жизнь. Не дай прошлому погубить тебя. Ну, вот, наше первое занятие подошло к концу. Ты мой последний пациент на сегодня, так что я, пожалуй, пойду. Я запишу тебя на завтра на три часа. В офисе Ороро, хорошо? — твердо сказал Эрик. Он уже встал, собираясь уходить, когда заметил стоящий в углу рояль в кабинете и жестом показал на него. — Восхитительный рояль. — Мои родители подарили, когда мне было пятнадцать. Когда мы разъехались и я перебрался сюда, в город, я взял его с собой, потому что он навевает хорошие воспоминания. Сложно было его сюда втащить. Этот дом, вообще-то, мне в наследство достался от покойного дядюшки. Я переехал сюда сам, пробуя быть независимым. Я не мог удержаться ни на одной работе, поэтому отрадой моей стала игра на этом рояле. Хотя я не садился за него довольно давно. — Он настроен, как ты думаешь? — Не знаю. Давай проверю. С помощью Эрика Чарльз отодвинул рояль от стены, затем поставил стульчик на место и сел. Он все проверил и удовлетворенно кивнул. — Все еще в хорошем состоянии. Что мне сыграть? Что угодно, что в голову придет? — спросил Чарльз, благоговейно касаясь клавиш. По прошествии лет он понял, как скучал по ощущению этих клавиш под пальцами, как по старому другу. — Играй, что захочешь, Чарльз, — тихо сказал Эрик. Чарльз немного подумал и вспомнил последнюю пьесу, которую играл. Эрик сделал шаг назад, встав за ним, но Чарльз даже не заметил, начав играть. Пьеса была очаровательна, она заставила сердце Эрика сжаться, а грудь болеть от тоски. Играя, Чарльз не видел выражение нежного расположения на лице Эрика. Он медленно подавался вперед, желая коснуться волос Чарльза… снова. Он давно хотел дотронуться до него, его глаза затуманились грустью и чувственными воспоминаниями о том, как они занимались любовью в темноте. Чарльз был прав. Он был настолько в него влюблен, что это превратилось в болезненную одержимость. Ему было наплевать на всех, кого он убил, несмотря на то, что Чарльз его теперь за это ненавидит. Какая-то часть его только и цеплялась за тот факт, что те люди были злыми к Чарльзу. Они заслужили это. Он знал каждого на той вечеринке, знал, что с Чарльзом они плохо обращались, игнорировали все школьные годы. Он сделал это для него. Он помнил абсолютно все, и та ночь всплыла пред его глазами, пока Чарльз играл. Он уже окончил школу и учился два года в колледже. Он вернулся в город незамеченным прошлой ночью. Он зашел в свой старый дом, заколоченный и оставленный гнить. Он вспомнил все гадкие вещи, которые произошли с ним здесь. Сам город хранил лишь эти неприятные воспоминания. Но было и приятное — один человек… Он случайно увидел Чарльза пару лет назад, когда был выпускником школы. Он не пошел домой, не желая видеть дядю и кузена. Даже мысли о них заставляли его бушевать и бросаться на людей. Они вселяли в него ненависть ко всему человечеству, а для всех одноклассников он был попросту психом. Люди избегали его из-за странного и пугающего поведения. Он никогда не пересекался с Чарльзом, хотя они и ходили в одну школу, до того дня, как услышал его игру на инструменте. Чарльзу на день рождения подарили рояль, и он играл на нем часы напролет. Он брал уроки музыки пару недель, и, освоив нотную грамоту, теперь играл постоянно. В тот день он исполнял что-то красивое и грустное. Эрик не знал названия пьесы, но, проходя мимо дома Чарльза, зловещий и сердитый, он остановился, как вкопанный. Что-то в этой музыке тронуло его, смягчило сердце. Он посмотрел на дом, стремясь увидеть того, кто играл. Он украдкой пробрался за забор и опасливо осмотрелся на предмет злой собаки, но таковой не оказалось. У задней двери тоже никого не было. Он тайком подошел к дому и заглянул в окно в гостиную. Там он увидел юношу с умиротворенным лицом и опущенными ресницами, старающегося сыграть эту пьесу идеально. Первой мыслью Эрика было: он красив. И, возможно, недосягаем. Жил в роскошном доме, мог позволить себе рояль, его жизнь абсолютно счастливая. Он позавидовал ему. Юноша сиял, его бледная и гладкая кожа, которой любовно касался лучик света, придавала ему вид ангельской красоты. Он приподнял голову, и дыхание Эрика замерло в горле, когда он взглянул в эти нежные голубые глаза, растворившиеся в музыке. Эрик не знал, почему все вокруг поплыло. Потеряло смысл все, кроме этого прекрасного молодого человека, божественно играющего на рояле. Эрик долго сидел там, слушая. Вазы в доме скрывали его от Чарльза, иногда начинавшего играть что-то другое. Несколько раз он зацикливался нескольких пьесах, повторял их снова и снова. Он был молод, так что, возможно, ему нужны были годы, чтобы стать мастером игры, но его умения уже сейчас восхитили Эрика, который спрятался в высоких и ухоженных кустах тиса, где его никто не найдет. Он лег на траву, когда устал сидеть на корточках, слушая, словно загипнотизированный. Но большую часть времени он сидел, незаметно вглядываясь в окно, желая беспрестанно видеть Чарльза. Через пару часов женщина позвала Чарльза ужинать, и тот спешно покинул комнату. Эрик был расстроен тем, что он ушел. Он, наконец, неохотно поплелся домой. Он возвращался, чтобы послушать, как он играет, но никто его не поймал. Так продолжалось месяцы. Чарльз дарил ему спокойствие, и впервые в жизни Эрика случилось что-то истинно прекрасное. Чарльз играл всегда в одно и то же время, а Эрик медленно в него влюблялся. Для него каждый вздох, каждое движение Чарльза было воплощением поэзии. Эрик заглядывал ему в лицо, слушал его игру часами напролет. Он был рад узнать, что они ходят в одну школу, причем Чарльз там — новичок. Он выяснил его имя и продолжил незаметно за ним следить, но тот, казалось, не чувствовал, может, был слишком погружен в себя, чтобы заметить, но сам Эрик также не предпринимал попыток познакомиться или подружиться с ним. Какая-то часть его понимала, что Чарльз, вероятно, начнет избегать или испугается его, как все остальные. Отказ Чарльза попросту разбил бы ему сердце, хотя Чарльз был не таким человеком. Он казался нежным и добрым мальчиком, слишком безупречным, чтобы быть таким злым. он не знал, что в Чарльзе заставляло его сердце болеть от тоски. С самого начал он водрузил его на пьедестал и думал о нем как о далеком идеале. Он был удивлен, что у Чарльза не было друзей. Эрик сам выбрал такую участь, а Чарльз все же хотел завести друзей. Мальчик тихо ходил по школе, передвигался от кабинета к кабинету, одноклассники его не замечали. Но унижали порой. Это Эрика злило. Этим извергам не избежать его гнева. Он оскорблял и бил молодых обидчиков, за что его постоянно посылали к директору, но ему было все равно. Чарльз даже не знал, что он делал для него. Одержимость Эрика прогрессировала. Он даже вломился в дом Чарльза, когда его и его семьи не было дома, и копался в его вещах, трогал и нюхал подушку, на которой тот спал, залез в шкаф и рассмотрел всю одежду. Он был так поглощен Чарльзом, что сделал бы для него все. К сожалению, после выпуска дядя Эрика принудил всю семью переехать в другой штат, разлучая Эрика с единственным человеком, который делал его счастливым. Он вернулся в город, хотя это требовало времени. Он хотел снова увидеть Чарльза, что, собственно, являлось целью его визита в это место. Он выкрасил свои светло-каштановые волосы в черный, надел кепку и толстовку, чтобы остаться незамеченным, к чему у него были странные способности, несмотря на высокий рост. Он даже смог прийти в старую школу поутру и отметить, что Чарльз вырос очень красивым молодым человеком. Его светящаяся, бледная, нежная кожа, которой хотелось касаться, и ласковые ярко-голубые глаза заставляли сердце замереть. Он чувствовал какое-то темное возбуждение рядом с Чарльзом и впадал в ярость, видя, как относились к нему другие ученики — как к дерьму. Однажды в столовой он подслушал, что несколько человек, издеваясь над Чарльзом, принудили его отвезти их на вечеринку. Чарльз выглядел запуганным и поверженным. Эрику было противно. Это же нечестно. Разве они не видят, как прекрасен Чарльз? Почему они не могут ценить его и относиться к нему с уважением? Несправедливость не останется безнаказанной. Все, кто обижал его, познают его гнев. Его дядя и кузен уже испробовали его, и они, черт возьми, знают, чего заслуживают. Он научит этих детей манерам. Он тихо ушел, зная, что надо делать. Ему надо подготовиться к вечеринке и взорвать ее к дьяволу! Далее следовало большое кровопролитие, и, убедившись, что все уже "готовенькие", Эрик почувствовал удовлетворение: Чарльз был отмщен. Конечно, он беспокоился о том, как повлияет это на Чарльза. Он понимал бесчувственность своих действий, но он был мстителем, оставившим позади мораль и право. У него свои законы. К его удивлению, Чарльз спустился вниз, чтобы увидеть заварушку. Он думал, что все скроет громкая музыка. Он не хотел, чтобы Чарльз видел, как он убивает девчонку, но тот оказался в ненужном месте в ненужное время. Их первая встреча не должна была быть такой. Он не решился окликнуть Чарльза, хорошо, что на нем все еще была маска. Он не хотел пугать Чарльза, хотя это был единственный шанс дать ему понять, какие чувства он испытывал. Он ради него приехал в город, ради него совершил эти гадкие поступки. ВСЕ ДЛЯ НЕГО. Нужно было поторопиться, пока Чарльз не вызвал полицию. Он побежал по лестнице, думая, что слишком поздно, но застал Чарльза у окна, которое он пытался открыть. Чарльз обернулся и издал испуганный крик. Он дрожал, широко раскрыв глаза в ужасе и прижимаясь к стене. Даже в своем страхе он был красив. Он хотел сказать Чарльзу, что любит его, чтобы тот не боялся, только Чарльз никогда не должен узнать, кто он такой. Он знал: Чарльз доложит властям даже из-за признания в чувствах. Он вернулся в город, чтобы увидеть его, и, наконец, нашел в себе смелость попытаться завоевать его сердце. Было больно видеть, как эти идиоты издеваются над Чарльзом, разжигая в Эрике пламя праведного гнева. Он не мог уйти, не заявив Чарльзу о своих намерениях, поэтому поднял пистолет и выстрелил в лампочку. Свет погас, и Эрик сделал то, о чем глубоко жалел, но все же был этому рад. Он хотел сказать Чарльзу о своей любви, пусть даже он не увидит его, но Чарльз почувствовал нежность, отвечал на ласки. Для Эрика не было большей радости. Это лучшее, что когда-либо происходило в его жизни. Он с трепетом вспоминал эти теплые моменты, мечтая повторить их и гадая, чувствует ли по-прежнему Чарльз то же самое? Даже перед тем, как коснуться его, он грезил о поцелуях, о том, как будет держать его руки. Он не мог поверить, когда Чарльз сам поцеловал его, потрогал, ответил своим возбуждением. Он так радел ему. Они занимались любовью всю ночь, и, когда Эрик ушел, он почувствовал, как разбивается его сердце, оттого что они расстаются. Но выбора нет. Он знал, что, если останется, то выяснится, кто совершился эти убийства. Он знал, что Чарльз будет в безопасности, его не арестуют. Поэтому и ушел, зная, что однажды их пути пересекутся. Он незаметно наблюдал за Чарльзом, следуя за ним в течение пяти лет. У него были сообщники, занимавшиеся этим за плату. Они делали снимки и говорили ему о медленном ухудшении состояния Чарльза. И вот, он решил, что пора встретиться. Он решил вновь ворваться в жизнь Чарльза. А что может лучше послужить сближению, чем возможность покопаться в его мозгах? Он учился на медика, но настоящим врачом не был. Но все-таки он использовал все знания, чтобы понравиться Чарльзу. Лишь одна-единственная вещь вызывала в Эрике чувство вины — многолетние страдания Чарльза. Он решил, что только он может помочь ему излечиться и, возможно, помочь себе искупить вину. К этому моменту Чарльз закончил играть, Эрик опустил руку и постарался поменять выражение лица, чтобы Чарльз не заподозрил ничего. Чарльз улыбнулся ему так неожиданно ласково, что Эрик захотел страстно поцеловать его. — Я давно не играл, но рад, что пальцы помнят… — Что за пьесу ты сейчас играл? Она прекрасна, — сказал Эрик с тихим трепетом в голосе. Игра Чарльза по-прежнему очаровывала его. — Это "Вишни в цвету", — приглушенно ответил Чарльз, откидывая волосы с лица и обычной нежностью голубых глаз глядя на Эрика. О, Господи! Он так красив, я ничего не могу с собой поделать, черт! Эрик с мужеством сдерживался. Он не хотел торопиться. Это снова напугает его. Чарльзу должно быть с ним комфортно. Нужно заслужить доверие, прежде чем делать первый шаг. Таков план. Эрик тепло улыбнулся и развернулся, чтобы взять и надеть пальто и перчатки. — Я бы еще хотел послушать, как ты играешь. Поверь, отсутствие практики ничего не сделало. Ты так же хорош! — Думаешь? Я раньше не играл для других, разве что для родственников. Приятно знать, что кому-то нравится. Может, ты придешь, и я сыграю что-нибудь еще. — Еще один домашний визит? — усмехнулся Эрик. Чарльз засмеялся, сверкая глазами. Очевидно, Эрик начинал ему нравиться. — Может быть, когда ты мне понадобишься. Ты же сказал, что ты весь такой активный и открытый парнишка. — Тогда если ты позовешь меня, я приду. Чарльз кивнул и проводил его к двери. Они пожали друг другу руки и попрощались. Чарльз пообещал не пропустить завтрашнюю встречу. Эрик уже собрался завести машину, когда услышал, как Чарльз играет какую-то веселую мелодию. Он посидел немножко, слушая, вздыхая от удовольствия и улыбаясь себе. Пошло дело.