Ma vie en rose

*** Середина октября. Город в это время года хандрит. За прошедшие дни небо исчерпало свой запал и теперь лишь изредка роняет капли дождя, словно у него не осталось сил плакать горько, навзрыд или непрерывно, назло. О каждой новой капле отрывисто возвещает подоконник снаружи, не давая комнате, где Ты застыла у окна, беззвучно раствориться в сине-серых полутонах сгущающихся осенних сумерек. Ты стоишь ко мне спиной, так что я могу лишь догадываться, что по твоим щекам то и дело пробегают слёзы, разделяя смиренное бессилие небес. Странно, но нет трагичности во всей этой картине – скорее уж от неё веет каким-то неуместным в данном случае умиротворением, очарованием настоящего момента и истинностью чувства. Мне хочется бесшумно, дабы не нарушить гармонии покоя, влететь в комнату, опуститься на диван и утонуть вместе с Тобой и этой комнатой в бесстрастной серости питерского неба, которая через некоторое время сменится непроглядностью промозглого октябрьского вечера. Безмолвие и бездействие, воцарившиеся вокруг, окутывают прохладной дымкой, меняют пространство с привычного на неведомое, приглашают присоединиться к созерцанию вечности. И только Твоя худенькая фигурка у окна – единственное, что продолжает жить и дышать в этой комнате, тающей от блаженства познанной пустоты. Ты вдыхаешь в наблюдаемую картину необъяснимое очарование жизни. Сейчас Ты – это настолько ты, насколько никогда прежде. Наверняка Ты и сама этого не понимаешь, поэтому совершенно не стремишься скрыть внутреннюю полноту, которую случайно обрела эта комната в Твоём исполнении ещё до моего прихода. Не смею дышать. Не смею верить, что мне позволено находиться рядом с Тобой, когда Ты совершенно настоящая. Боюсь моргать: всё кажется – пропустишь долю секунды – и единение исчезнет, словно и не бывало. Застываю на пороге, обнимая дверной косяк, одной ногой внутри, другой ещё снаружи. Кажется, что само время оставило в этот вечер свои обязанности, и только темнеющее небо в оконном проёме, где Ты, им обрамлённая, становишься всё менее различима на фоне сгущающихся красок. – Не стойте на пороге, – Твой тихий голос струится по канве безмолвия. На секунду я, не в силах противиться, прикрываю глаза и делаю глубокий вдох, как будто это поможет мне запечатлеть в памяти то, что происходит. Когда открываю их, то Ты уже совсем близко. Я либо ошиблась насчёт слёз, либо они уже успели высохнуть, но на Твоём лице сейчас нет ничего, кроме тихого смирения. Ты с минуту ровно смотришь мне прямо в глаза, чтобы затем еле слышно произнести: – Я люблю вас. И через паузу: – Хочу, чтобы вы знали. Пока не стало поздно, – впервые Ты разговариваешь со мной своим настоящим голосом по собственному желанию. – Я знаю, – севшим голосом вторю я. Ты опускаешь голову, чтобы я не разглядела твоих, теперь уж несомненных, слёз. Так и не поднимая головы, разворачиваешься и садишься на тот самый диван, где полчаса назад я хотела раствориться в молчаливом единении. Мне трудно не принять приглашение, и я осторожно опускаюсь возле. В своей беззащитности Ты очаровательна, и мне становится непростительно уютно рядом, так что я напрочь забываю о границах, и склоняю голову Тебе на плечо. Ты не противишься, лишь придвигаешься ближе и, немного погодя, полностью расслабляешься, заключая в кольцо своих рук. Неизмерима глубина вечности. Мне кажется, что у нас с Тобой получается останавливать время. – Что если это всё мне приснилось? – еле слышно шелестит Твой голос в темноте. – Тогда ты скоро проснёшься, – в полудрёме отвечаю я. – И не будет вас? – эти слова должны звучать отчаянно, но вместо этого Ты произносишь их спокойно, будто это уже свершившаяся неизбежность. – Определённо. Ведь люди во снах – не то, что люди наяву, – приподнимаю голову с Твоего плеча и улыбаюсь. В неверном свете фонарей, что смотрят в окно с улицы, в Твоих зрачках отражается моя призрачная улыбка. И кажется, будто я улыбаюсь себе же из Твоего сна. Закрываю глаза. «Когда проснёшься, не забудь, что я улыбалась тебе напоследок», – говорит мне моё отражение за секунду до Твоего пробуждения.