Ma vie en rose

*** Обогнув Лувр, с набережной Тюильри перейти на другую сторону Сены, неспешным шагом пройтись вдоль набережной Вольтер, у Высшей национальной школы изящных искусств свернуть на улицу Сен-Пер. Повинуясь легкомыслию весеннего ветерка, не заметить, как уже потянулся блистательный Сен-Жермен. Далее повернуть направо и долго плутать сквозь хитросплетения улочек и переулков: Севр, Мабийон, Лобено, Сен-Сюльпис, Турнон – мелькают их названия. Наконец, заметить впереди Сенат, остановиться на перекрёстке, перевести дух после энергичной прогулки, медленно прикрыть глаза и дышать. Париж. – Madame, vous sentez mal? (Мадам, с вами всё в порядке?) – слышится участливый мужской голос где-то рядом. – Что? Ах, non, non, je vais bien, pas de soucis! (Нет-нет, со мной всё в порядке, не стоит беспокоиться!) Я пытаюсь рассмотреть лицо человека, который меня окликнул, но глаза, успевшие за пару минут отвыкнуть от яркого дневного света, не сразу различают перед собой молодого человека с мягкой улыбкой, который сейчас переминается с ноги на ногу, то и дело посматривая на мигающий зелёным светофор. Он явно спешит по своим делам, но не решается оставить меня одну. «А вдруг ей станет плохо?» – вероятно, думает он в данный момент. Благодарю, ещё раз повторяю, что беспокоиться не стоит, и иду вперёд, чтобы спустя минуту оказаться на территории Люксембургского сада. Проказник зеленеет и расцветает, несмотря на раннюю весеннюю пору. В задумчивости прогуливаюсь вдоль усыпанных мелким белым гравием аллей. Вдыхая аромат цветущих яблонь, любуюсь Тосканским разноцветием, по которому так скучала Мария Медичи несколько веков назад. «Всё могут короли…» – тут же приходит на ум известная строчка из песни. И вот, благодаря прихоти одной королевской особы парижане унаследовали кусочек французской Италии. Так хочется остаться здесь подольше, чтобы окончательно утонуть в нежной свежести тёплого весеннего денька в прозрачной тени деревьев! Но время обеда даёт о себе знать, и я с неохотой бреду обратно, в сторону Вожерар. Желая сохранить умиротворение, подаренное Люксембургским садом, я, не долго думая, ныряю в первую попавшуюся кофейню. – Bienvenue au café Le Tournon! (добро пожаловать в кафе Le Tournon!) - Voulez vous une table pour deux ou un seul? (вам столик на двоих или на одного?) – Sur l'un, s'il vous plaît (на одного, пожалуйста), – рассеянно отвечаю я, пока взор мой блуждает по помещению в попытках примерно оценить, во сколько обойдётся мой лёгкий обед. Начиная с потолка и стен, я постепенно спускаюсь ниже, к уплотнённым в тесные ряды столикам, где задевая друг друга локтями за недостатком пространства, обедают парижане. Вон, у окна сидит бизнесмен, кладёт в рот последний кусочек сендвича и запивает его крепким кофе. Немного поодаль расположилась мама с маленьким ребёнком, который в данный момент непосредственно стучит ложкой по столу: мамочка широко улыбается малышу и быстро-быстро лепечет что-то по-французски, тщетно пытаясь выхватить источник шума у него из рук. Ближе ко входу, по диагонали в ряд, сидят две иностранки, по всей видимости, тоже русские. Рядом с ними, активно жестикулируя, так что кажется, она сейчас обязательно кого-то или что-то заденет, рассказывает явно очень занимательную историю молодая женщина, пока её беременная собеседница с неподдельным оживлением на лице кивает, иногда вставляя пару реплик в ответ. Пожилой француз с газетой в руках, дрейфующие межу столиками официанты, молодая парочка, не расплетающая рук, даже когда им приносят горячее... и Ты. Ты сидишь за столиком возле окна, так что Твой силуэт отчётливо вырисовывается чёрным контуром на фоне светлого промежутка в стене. Поверх бежевого джемпера красуется сиреневый шифоновый шарфик: он легонько вздымается от малейшего колебания воздуха, когда кто-нибудь проходит мимо. Пышная чёрная юбка а-ля пятидесятые безупречно сочетается с аккуратными лодочками. «Значит, мы теперь носим каблуки. Ну-ну, а говорили, мол, никогда и ни за что! В городе нужно носить удобную обувь!» – передразниваю я про себя Твои интонации. Сидишь, приклеившись к экрану ноутбука, торопливо бьёшь по клавишам, лишь изредка задерживая мимолётный взгляд на видах сада, открывающихся за окном, неосознанно проводишь указательным пальцем по губам, заправляешь выбившуюся прядь волос за ухо, потом, будто поняв что-то важное, спешно возвращаешься к работе. Тем временем, официант провожает меня к столику едва ли не напротив твоего. Тотчас возникает побуждение подсесть к Тебе вот так сразу, не мешкая, но, сдержав порыв, я остаюсь на месте. «Как же ты будешь вести себя на этот раз?» – просыпается во мне любопытная авантюристка. И я медленно расправляю белоснежную салфетку, расстилаю её на коленях, ни на секунду не отводя взгляда с Твоего сосредоточенного лица, наполовину скрытого за крышкой ноутбука, так что видны только перебегающие со строчки на строчку глаза, и усаживаюсь поудобнее. Кажется, реальность временно перестала для Тебя существовать. «Ну что ж, подождём», – закидываю я ногу на ногу и открываю меню. Десять минут Ты, словно спринтер, подавшись вперёд и нацелившись на экран технического устройства, словно на финишную прямую, успешно продолжаешь выполнять свою важную миссию, не иначе как по написанию докторской диссертации за один день. Официант широким шагом приближается к Твоему столику, чтобы галантным движением поставить тарелку с чем-то ароматно-горячим и невзначай смахнуть всю сосредоточенность с Твоего лица. Мгновение – и муки интеллектуального труда как рукой снимает, и вот Ты уже даришь официанту тронутую лёгким извинением полуулыбку, мол, простите, что так увлеклась и не заметила вас сразу. Он же вышколено улыбается в ответ и спрашивает, не желаешь ли Ты чего-нибудь ещё. Ты же энергично мотаешь головой, широко раскрыв глаза, смотришь на официанта исподлобья, поверх съехавших на нос очков, и при этом смешно хлопаешь ресницами. Когда он уходит, Ты, поёрзав на стуле и выпрямив спину, так же увлечённо, как до этого печатала свой трактат, принимаешься за трапезу. Наблюдать за Тобой в неведении – одно удовольствие. При мне Ты чаще всего наигранно-беззаботна, и только в редкие минуты, когда чем-то увлечена или думаешь, будто никого рядом нет, весь легкомысленный флёр куда-то исчезает, а беззаботность сменяется задумчивой серьёзностью. Именно в такие минуты в Тебе воплощается недоступное, неземное, подёрнутое дымкой неразгаданной тайны – этим невозможно было не наслаждаться, как и невозможно было вызвать в Тебе искусственно. Как только Твой чуткий дух улавливает малейшее колебание в окружающем пространстве, Ты молниеносно прячешься под обезоруживающей непосредственностью. Раз за разом, вновь и вновь Ты не устаёшь поражать меня талантом мгновенного перевоплощения. Погрузившись в воспоминания, краем уха я слышу, как где-то сзади разразился громким плачем ребёнок. Не иначе, тот самый, который полчаса назад заставлял краснеть свою маму, не желая расставаться с ложкой. Ты реагируешь на шум, поднимаешь голову, пару секунд твой взгляд рассеянно блуждает по залу, а затем я не без удовольствия наблюдаю, как Твои брови медленно ползут вверх, и всё твоё существо наполняется смесью удивления, радости, смятения, недоверия собственным глазам и смущения. Ты похожа на маленькую девочку, которую под новый год познакомили с настоящим Дедом Морозом, который, к тому же, взял, и по доброте душевной оставил целый мешок подарков тебе одной. Не могу удержаться от смеха. Прошло уже столько лет, а Ты всё так же краснеешь и бледнеешь, стоит мне появиться на горизонте. В данный момент Ты явно не была готова к такому повороту событий, поэтому первые слова, что срываются с Твоих губ, как только Ты подбегаешь к моему столику, часто-часто цокая каблучками: – Вы! Вы что здесь делаете? – не вызывают у меня никакого удивления. – Сижу и жду свой обед, – спокойно говорю я, зная наперёд, что такой ответ Тебя не устроит. – Это я вижу, – Ты устраиваешься напротив меня, примостив драгоценный ноутбук на коленях, – но как вы оказались в Париже? – Прилетела, – не изменяю своей железной логике, – на самолёте, – чуть погодя добавляю я. – Короче, вы как всегда в настроении… надо мной издеваться! – вздыхаешь Ты. – Я хотела сделать сюрприз, – загадочно улыбаюсь, смотрю Тебе прямо в глаза, пока Ты их старательно отводишь в сторону. – У вас это получилось! – нотки смущения отчётливо слышатся в Твоём голосе. Да, Ты совершенно не была готова меня видеть. – Но… но как? Как же вы всё-таки можете быть в Париже? Вы не могли взять отпуск в это время года! И ради меня! Нет, в жизни не поверю, что вы это сделали, – вторая волна изумления выливается в оживлённую тираду с Твоей стороны. Я загадочно молчу и улыбаюсь самой очаровательной улыбкой из всех, что есть у меня в запасе – я знаю, что она больше всех выводит Тебя из равновесия. – Ну вот и что вы молчите теперь? – притворно негодуешь Ты. – Скажите хоть слово! – Помнится, ты говорила, что тебе снилось, будто мы гуляем по берегу Сены… – выдерживаю паузу, ровно столько, чтобы хватило рассмотреть все краски смущения на Твоём лице. – Вы помните!.. – от неожиданности, Ты говоришь то, что думаешь вслух. Так бывает каждый раз, когда очередной изощрённый пассаж остаётся не парирован, и напускное в Тебе на время сменяется настоящим. Сейчас мне хочется остановить мгновение, чтобы только не разлучаться с той, которую однажды я не смогла забыть. Но Ты – иного мнения. Тебе нравится играть со мной в крылатые фразы и изящные изречения, быть не собой и обманываться, что это всё ради меня. Однако торжество на Твоём лице, когда я проигрываю тебе в словесном поединке, говорит об обратном. Так как, скажи, как я могу лишить Тебя твоего счастливого неведения? Я жадно глотаю секунды, прежде чем истина в тебе вновь сменяется ловко сконструированной иллюзией. Почти забываю о том, как, наверное, исступлённо выгляжу со стороны. Этот момент всегда наступал слишком быстро, и сейчас – не исключение. И вот ты снова – Алиса, готовая сопровождать меня в бесконечную Страну Чудес. – Ну если вы этого хотите, – кокетливо ставишь ударение на этом злосчастном «вы», – aimer, aimer, aimer (любить, любить, любить), как писал Золя, описывая Сену, – как-то уже слишком сладострастно восклицаешь ты, и пол-ресторана разворачивается в нашу сторону. Время близится к закатному часу. Об этом пока возвещает лишь неуловимо сгустившийся воздух, в котором появилось ощутимо больше оранжевого, чем прежде. Столичная круговерть начинает потихоньку замедлять свой ход: всё будто замирает перед ослепительным солнцем, что готовится к торжественному отходу ко сну. Косыми лучами бередит оно невозмутимую Сену, которая, как и столетия назад, отрешённая от мирских сует, несёт себя сквозь славный город Париж. Острые блики, словно рыцарские латы, облекают её нежные воды, и вот она уж больше не кажется безучастной – напротив, теперь Сена – защитница вверенных ей берегов. Если долго смотреть на переливчатые блики спокойных волн, то начинает кружиться голова, поэтому я поскорее отвожу взгляд, чтобы быть захваченной не менее головокружительным зрелищем. Ты, едва ли не пританцовывая, размахиваешь разноцветным мороженым, словно флагом, ловко галопируешь на своих узких лодочках по мощёной набережной. Пара задумчивых шагов - перебежка - остановка - стремительный разворот, так что заколка, скрепляющая твои волосы сзади в сдержанный пучок, падает на землю – и Ты с хохотом сгибаешься пополам, не забывая то и дело откусывать маленькие кусочки от своего мороженого. Ты так спешила вперёд, не иначе, чтоб только покрасоваться передо мной, что мне требуется целых десять шагов, чтобы Тебя догнать, пока Ты хохочешь, доедаешь мороженое и поднимаешь свою заколку. «Как ребёнок, ей Богу!» – хмыкаю я про себя. Сколько лет уже прошло. Боже мой, столько лет! А Ты всё так же трепещешь в моём присутствии, всё так же боишься ошибиться при мне, как будто твоя ошибка теперь что-то значит. Как твой муж выражается по этому поводу? Да, именно так: дрожишь, как осиновый лист. Подхожу ближе, приобнимаю Тебя за плечи, наблюдаю, как Ты останавливаешься на мгновение и с неестественной поспешностью обхватываешь меня сзади за талию. Будто бы для Тебя это ничего не значит. А вот и нет. Иначе бы Ты не молчала сейчас, уставившись под ноги. Где же весь твой давешний полёт? Куда подевалась вся искусная грация в словах и движениях? – Ну что, кажется, твой сон был в руку тогда, что скажешь? – нарушаю я наше затянувшееся молчание шутливой риторикой. Ведь Ты так любишь её в моём исполнении! И ты раскрываешь мне навстречу свои глаза, в которых сейчас разом отражаются все лики Сены. Овеваемые ровным дыханием Парижа, мы стоим где-то между Турнель и Сен-Бернар. «Любить, любить, любить», – приходит на ум. Как жалко, что в детстве я невнимательно читала Золя!