Поющая принцесса

Возвращаясь обратно в Академию, я мимоходом заметила Отою, который, сидя на скамейке, стоящей возле тропинки, с довольным, сияющим видом играл на гитаре и пел, и Нанами, находящуюся напротив парня и с милой улыбкой слушающую его. «Прям идиллия какая-то…». — Эта мысль была вызвана отнюдь не завистью — скорее непониманием того, как Харука так легко может располагать к себе людей, вовсе не стараясь… Неопределенно хмыкнув, я вошла в здание и не очень, но все же торопливо направилась в репетиционную комнату, — не особо хотелось, чтобы зеленоглазый демон кидал на меня испепеляющие взгляды, тем самым меня нервируя. Заполнив тонущее в безмолвии помещение своим присутствием, я поставила виолончель возле фортепиано, неприятно подмечая, как громко мои шаги, слегка рваное дыхание и стук музыкального инструмента о пол раздавались в гробовой тишине. Сацуки сидел в той же позе, что и вчера. — Почаще так сиди, и искривление позвоночника тебе обеспечено, — сказала я, распространяя недолгое эхо по просторной комнате, и села за фортепиано, косясь на крышку клавиш. — Не замечала, — оторвал взгляд от тетради и поднял голову Шиномия, — когда мы встречаемся, разговор обычно начинается с твоих ехидных замечаний? — Пауза, и на его губах заиграла легкая усмешка. — Словно тебе давно не давали хорошего напутствия под мягкое место. Я хмуро посмотрела на него. — Будешь дальше мне угрожать, не пройдет и недели, как я вынесу тебе мозг, — не осталась в долгу я, заранее готовясь к побегу. Сацуки прищурил глаза, — ох, какие нехорошие предчувствия у меня появляются, когда он так делает! — отложив тетрадь, придвинулся вперед так, что расстояние между нами составляли сантиметры, и коснулся моей щеки подушечками пальцев. Я оцепенела от шока. — Знаешь, малышка, — улыбаясь мягко и угрожающе, сказал Шиномия, — меня еще никто не уличал в жестокости… Ни одна живая душа. — Сказал, отстранился, приняв серьезное выражение лица, взял текст песни, написанный мной, и вновь обратился ко мне: — Давай уже примемся за дело. Мне, конечно, глубоко все равно, но тебе еще к песне музыку писать — завтра прослушивание. Я ошарашено смотрела на парня: мой разум отказывался адекватно принять то, что только что произошло. У меня даже возникло непонятное ощущение, словно мне на голову неожиданно вылили ушат холодной воды… Что это вообще такое сейчас было? — Ты!.. — вырвавшись из цепких пальцев оцепенения и шока, воскликнула я, одновременно с этим подскочив с места. — Ты совсем обнаглел?! — пылая праведным гневом, продолжила я. — Что ты только что сделал? — Понимаю: глупый вопрос, но на данный момент ничего умнее я придумать не могла. Сацуки обратил на меня полный безразличия и скуки взгляд. — Заткнул тебе рот, — грубо пояснил он. — Я не могу работать, когда над ухом постоянно кто-то жужжит. Так что успокойся, сядь и начни заниматься делом, а не чеши бессмысленно языком. С моего языка были готовы сорваться все нецензурные выражения на корейском и японском языках, какие я только знаю. Но, придя к выводу о том, что он прав по части «заняться делом», лишь шумно вздохнула, взяла виолончель, нотную тетрадь и текст песни, лежащий на фортепиано, и села обратно. Оставив тетрадь и лист на крышке клавиш, я повернулась к Сацуки спиной и стала аккуратно доставать музыкальный инструмент из темного чехла. Поставив виолончель рядом с собой, я развернулась лицом к фортепиано и взяла в руки текст, теперь уже внимательно его читая и сразу же подбирая ритм и темп музыки, при этом процессе чувствуя на себя пристальный взгляд, но не отвлекаясь на него. Через пару минут я обратила удивленный взгляд на Шиномию. — У тебя что, тоже сегодня была бессонная ночь? Песня просто шикарная, — спросила я, недоверчиво оглядывая парня на признаки желания завалиться и проспать несколько часов. Однако он был явно бодр. Хотя, учитывая, что Сацуки, как сам единожды упомянул, иногда ночь проводит за написанием музыки, бессонницу он практикует… На мои слова зеленоглазый демон лишь тихо рассмеялся. — Думаешь, ради наглой хамки я способен на такие самопожертвования? — весело проговорил он. — На уроке я писал текст. На уроке. Черта с два я ради тебя ночью глаз не сомкну! Я даже почувствовала, как покраснело от гнева мое лицо, недобро засверкали глаза и сильно зачесались пальцы, автоматически медленно согнувшиеся в кулачки. Я была готова не дать пощечину — выглядело бы слишком истерично, — а дать в морду. Однако затушила разумом это зудящее желание, ибо понимала, что скорее сломаю себе пальцы, нежели ударю его, или же, что более вероятно, он просто-напросто остановит меня. — Честное слово, — прошипела я, метая в него невидимые молнии, — еще ни одного парня мне так сильно не хотелось оставить импотентом на всю оставшуюся жизнь! Взяв принесенные предметы, я покинула репетиционную комнату и вошла в другую, пустующую, расположенную через три комнаты от той. Она предназначалась для танцев, где занимала место только длинная скамья, протянувшаяся вдоль стены, под двумя окнами. Сев, я положила чехол под скамью, виолончель бережно поставила возле себя и, положив текст песни поверх нотной тетради, стала перечитывать его, одновременно с этим вновь подбирая ритм и темп ее исполнения. Перед этим пара вариантов оказалась в «пролете». Все же я не гений, чтобы сходу все придумать и тут же написать. Напевая первую часть песни, я несколько раз то и дело мотала головой, прерываясь и начиная все сначала, чесала затылок, словно пытаясь начесать сзади вдохновение, прикрывала глаза, упираясь спиной в прохладную стену, — старалась хоть что-нибудь выжать из себя. Безрезультатно. Отчаянно вздохнув, я, подперев подбородок рукой, как будто поддерживая потяжелевшую голову, начала менее вдумчиво, медленно скользить взглядом по строкам, тихо, но безжизненно, устало воспроизводя их. В конце концов, безнадежно выдохнув, я уткнулась лбом в лист и закрыла уставшие глаза, стараясь привести спутавшиеся мысли в порядок. Знакомое положение: я точно также сидела сегодня в репетиционной комнате, когда у меня свело пальцы от перенапряжения. Ситуация повторилась с той лишь разницей, что теперь у меня, кажется, свело мозг… «Я даже уже текст песни вызубрила! А спеть не могу!» — Мне бы поспать, — пробурчала я неживым голосом. — Я из-за написания текста песни заснула только под утро, а от этого засранца даже бесцветной благодарности не дождешься, только оскорбительные издевательства, — и обиженно, сердито добавила: — Зеленоглазый демон, присланный из Ада, чтобы изводить меня! — Какое у мелкой девчонки большое самомнение, — раздалось по комнате злое эхо. — Встань на горох коленями! — послала его я, не поднимая головы. — Как тебя определили в группу S, если ты даже такую малость сделать не в силах? — пропустив мои слова, спросил Сацуки без интереса… и даже с толикой разочарования в голосе. Я устремила на него недоуменный взгляд — послышалось? — а затем подскочила, прижав к себе скрещенными на груди руками лист и нотную тетрадь. — Ты мог бы задать этот вопрос без второй части! — хмуро заметила я. — И вообще… чего ты сюда заявился? Сидел бы, репетировал. Или… Черты лица Шиномии приобрели выражение сильного раздражения, а в глазах заиграл бешено-злобный огонек. Он вытащил у меня текст песни, разорвал его на несколько кусочков, смял и положил в карман. Я успела только рот открыть и тут же его закрыть, смотря на парня расширившимися от шока глазами. Сколько еще раз он собирается вводить меня в ступор своими неожиданными действиями?! — Ты зачем это сделал?! — вскипятилась я, сдвинув на переносицу брови и сделав к нему шаг. — Верни. Обратно, — жестко отчеканила. — Тебе текст мешал, — твердым голосом сказала Сацуки, впившись мне в глаза предельно серьезно-стальным взглядом. — Когда певец запоминает песню, он исполняет ее по памяти, а не по куску бумаги. Если ты поешь, смотря на сам текст, ты не чувствуешь песню, и она выходит у тебя сухой. Это как если бы сказать: «Я тебя люблю» и не испытывать этого. Шиномия неопределенно хмыкнул и развернулся, намереваясь уйти, но я схватила его за предплечье рубашки и повернула к себе. — С чего вдруг даешь советы? — больше его не удерживая, поинтересовалась я, начиная переставать понимать этого парня. — Терпеть не могу, когда подобным образом истязают песню, — ответил Сацуки, не изменившись во взгляде. — Если уже решила заделаться и композитором, и вокалистом, то соответствуй своему решению. А если бездарна, то лучше покинь Академию и не напрягайся ради того, чего не можешь и не потянешь. Сказав, он тут же вышел. Я находилась в замешательстве. Я не чувствовала себя оскорбленной, поскольку в тоне Шиномии и намека на оскорбление не было, напротив — он говорил легким, прямым тоном, в котором скользило лишь предупреждение или, что скорее всего, напутствие. Мотнув головой, стряхивая ненужные мысли, я села на скамью, прикрыла глаза, воспроизводя в памяти песню, и начала петь. Немного осторожно, как будто боялась разбить что-то очень важное и ценное. Она получалась неторопливой, спокойной, нежной, умиротворяющей, в некоторых местах протяжной. Исполняя ее, я дирижировала самой себе руками, таким образом, более явственно ощущая темп и ритм песни. Возможно, со стороны мои действия выглядели глупо, но зато они помогали мне, позволяли сосредоточиться, стать единым целым с песней, почувствовать ее на себе так, как чувствуешь ласковый бриз. Закончив, я открыла глаза, автоматически выныривая из того плавного спокойствия, которое породили исполнение песни и подсознание, и облокотилась о стену, счастливо улыбнувшись, — получилось! Я была настолько рада, что даже рассмеялась. Осталось только музыку написать и проиграть вместе с исполнением песни! Но счастье было вызвано вовсе не этим, а тем, что песня пришлась мне по душе. Еще никогда я не пела с такой хрупкой нежностью и трепетом. Мне казалось, что Сацуки, по своему грубому характеру, сочинит что-нибудь подвижное, взрывное, дерзкое, поэтому и старалась петь именно в таком направлении… — Он написал песню на уроке? — уставившись в потолок осенившимся взглядом, пораженно спросила я у пустой комнаты. — И как такой резкий человек как Шиномия вообще смог написать нечто подобное? — Я перевела взгляд на виолончель: — Мда! Здравствуй, мир, сплошная тайна, как и люди в нем. Усмехнувшись, я взяла смычок, закрепила виолончель икрами ног (к моему великому сожалению, шпили у нее не имелось) и сосредоточилась на сочинении музыки, положив возле себя ручку и нотную тетрадь. В девятом часу вечера уборщица, рассерженная, ворчащая, недовольная моим поздним присутствием в стенах Академии в не учебное время, негрубо, но нетерпеливо отправила меня в общежитие. Быстро собравшись, я, без лишних слов и проявления каких-либо эмоций, послушно покинула здание. Добравшись до комнаты, переступив порог и поставив инструмент на обозначенное ей место, я осознала, насколько жутко устала, — сказывалась не столько работа над музыкой, сколько ночное преклонение над текстом песни для Сацуки. Найдя в себе силы дописать ноты к песне и сделать вечерние ванные процедуры, под конец я просто доползла до кровати и на нее, не расстеленную, завалилась, сразу же бросившись в объятья сна. На перемене перед последним, четвертым, занятием я стояла в коридоре своего этажа и разговаривала с подошедшей Томотикой. Во время разговора она едва ли не ежесекундно в нетерпении поглядывала на небольшой монитор, подвешенный примерно в центре коридора под потолком. — Хватит дергать глазами, — не вытерпев, вежливо попросила я. — А, прости. — Она, немного смущенно улыбаясь, нервно рассмеялась, старательно почесывая затылок. — Я просто в ужасном нетерпении — так сильно хочется услышать его. — Его? — прыжком усевшись на край подоконника, переспросила я, ибо перед четвертым занятием вообще ничего не соображала — мозг и без того вскипятили на предыдущих лекциях. — Иттоки, — пояснила Сибуя; щеки ее залились легким румянцем, а глаза как-то по-особенному засияли. — У него на этой перемене прослушивание. — Она, в возмущении поджав губы, раздраженно посмотрела на наручные часы. — Еще две минуты… — Слова прозвучали резко, с тихим шипением. Не скрывая удивления, смешанного с недоумением, я уставилась на нее, словно бы не веря собственным глазам. Да уж, ее поведение по отношению к парню являлось для меня едва ли не новым открытием. — Довольно непривычно видеть тебя такой, — с легкой, неиздевательской усмешкой поведала я, решив не держать мысли при себе. — Что ты нашла в Отое? Он самый обычный парень. Ну, да, он добрый, оптимистичный, жизнерадостный, явно не унывающий и полный, как мне кажется, бесконечной энергии, — такие нравятся многим девушкам. Но…, — выдержала паузу я для того, чтобы придать выделительного эффекта восклицанию, — чтобы тебе! Может я, конечно, что-то недопоняла, но ты говорила мне, что подобные парни не в твоем вкусе. Томотика с недовольным выражением лица повернулась ко мне, чуть прикрыв глаза и приподняв бровь, подошла почти вплотную и воинственно поставила руки в боки. Произнося выше указанное, я уже заранее готовилась к боевому положению и мысленно возложила на себя ограждающий барьер. — Ну, знаешь ли, сердцу не прикажешь! — начала Сибуя так тихо, чтобы ее слышала только я (кстати, я тоже не восклицала на весь коридор). — И я ничего с собой не могу поделать: меня чуть ли не магнитом к нему тянет. — Внезапно она резко переменилась: безвольно опустила руки, мягко облокотилась плечом об угол оконного проема и опустила взгляд, ставший печальным. — Мне он настолько сильно нравится, — продолжила подруга грустно, — что мне кажется, я не выдержу. Когда я с ним нахожусь рядом и вижу его улыбку, адресованную не мне, у меня мысли путаются и мне становится больно и одновременно радостно. Рядом с ним я вмиг теряю всю свою дерзость и становлюсь какой-то романтичной и ранимой. Аж страшно становится… Томотика тяжело выдохнула. Мне было жаль на нее смотреть и как-то непривычно слышать от нее такие речи. Она казалась разбитой и подавленной, даже казалось, что она вот-вот, закрыв лицо руками, расплачется, то и дело всхлипывая. — Хватит раскисать. — Я положила руку ей на плечо и легонько потрясла, отчего Сибуя подняла на меня глаза, ставшие красными. — Скорее это мне становится до жути страшно, когда я вижу тебя в таком состоянии и слышу любовную речь, раньше тебе не свойственную. Она повела плечом, скидывая мою руку, и, фыркнув и что-то беззвучно проговорив про себя, уселась рядом со мной, всем видом показывая оскорбление. «Ну, хорошо, что в чувство пришла! А-то мне скоро от ее любовных печальных речей и драматических припадков станет совсем худо!» — подумала я. Может быть, от подобных мыслей должно быть стыдно или что-то вроде этого, но я ничего такого не ощущала, ведь у каждого человека есть свои раздражители… — Как ты, та, которая ни разу не любила, можешь меня понять и осуждать! — обиженно проворчала Томотика, скрестив руки на груди. — Возможно… Ее поток слов резко оборвался, когда коридор заполнила ритмичная музыка и веселый, заводной голос. Все внимание Томотики, как и всех присутствующих здесь на перемене, включая и мое, обратилось к монитору, где транслировался Иттоки, улыбающийся, поющий с душой и с неподдельной радостью песню и пританцовывающий под музыку. Песня в его исполнении была «живой», наполненной всевозможными яркими эмоциями, а музыка, которую сочинила Нанами, искрилась и извивалась разными оттенками. Мне понравилось его «чистое», искреннее первое выступление, после которого у меня в душе осталось что-то теплое и нежное. Сибуя же всю песню не сводила с него восхищенного взгляда, совершенно не заботясь о том, что это кто-нибудь может заметить. Но, к моему счастью (поскольку мне очень сильно хотелось не самым приятным способом привести в адекватное состояние подругу), прозвенел спасительный звонок. Я уже соскочила с подоконника, как передо мной, словно из-под земли, возник Сацуки, от такой неожиданности побудивший меня скорее рефлекторно, нежели сознательно дать ему с ноги в одно место, а у сильно вздрогнувшей Томотики, с распахнутыми настежь глазами, — подхватить инфаркт. — О, Господи, ты обладаешь не только жутким характером, но и даром перемещения! — в неудовольствии воззрившись на него, сердито проговорила я. — Неужели нельзя появляться, как все нормальные люди? — Ох, заткнись… — раздраженно едва ли не взмолился Шиномия, метая в меня громы пронзительно-зелеными глазами. — После занятия у нас пробное прослушивание. Сообщив, зашел в класс. Я закрыла глаза и нахмурила чуть подрагивающие от резкой нервной взвинченности брови, стараясь тем самым успокоиться. — Он начинает меня раздражать, как только появляется в поле зрения! — в слабом гневе пробурчала я. Поток мысленных гневных речей и проклятий, обрушивающихся на Сацуки, прервала неожиданно глумливо захихикавшая Сибуя, отчего я открыла глаза и скосила взгляд на нее, опершуюся рукой мне на плечо и натянувшую на губы лисью улыбку. — Я вот тут заметила — у тебя на него странная реакция. Словно ты защищаешься от чего-то. Никогда я подобного у тебя не наблюдала, — говорила Томотика с хитринкой в голосе, подавив в себе смешок и всезнающе смеясь глазами. — Не неси ерунды. — Я рукой убрала ее руку со своего плеча. — Я знаю, какая мысль зажглась в твоем мозгу, — сказала я предупреждающе, угрожающе прищурив глаза, и прибавила: — И она абсолютно неверна. Договорив, я без лишних слов вошла в кабинет, пока не показался в опустевшем коридоре учитель и не отчитал меня. И напоследок от Сибуи себе вдогонку я услышала красноречиво-скептичное хмыканье, а затем — торопливо удаляющиеся шаги. В итоге все сидели в ожидании прихода сенсея. Я от скуки разлеглась поперек парты и стала про себя напевать песню, прикрыв глаза от ощущения накрывшего меня спокойствия, похожего на нежный прилив морских волн к берегу. Но, несмотря на свое умиротворенное состояние, я даже не вздрогнула и вообще никак не отреагировала похожим образом на появление Курусу, внезапно и шумно подсевшего передо мной, на свободную парту, только, не меняя положения, вопросительно уставилась на него. — Мизуки, ты так и не ответила на вчера заданный мной вопрос, — сказал Сё, покачиваясь на стуле, и, держась за спинку, уткнулся подбородком в пальцы. — Как я могла оторвать тебя от встряхивания Нацуки! Это было бы просто святотатство какое-то! — будто бы ужасаясь, оскорбленно проговорила я, а после чего добро усмехнулась. Блондин смешно поджал губы и возмущенно посмотрел на меня, выказывая недовольство моим ответом. — Ты подтруниваешь надо мной почти, как Нацуки, только делаешь это без «миленьких» заскоков, сладкой улыбочки и с несвойственным ему спокойствием. Я приняла вертикальное положение и откинулась на спинку стула, не сводя глаз с Сё. Хорошо, что он сказал это волшебное слово «почти»! — А тебе следует посмотреть на поведение друга с другой стороны. — Я сказала это даже серьезней, чем хотела на самом деле, однако, увидев, как стремительно изменилось лицо Курусу — приобрело крайне вопросительно-встревоженное выражение, я сразу же сменила тему: — Насчет твоего вчерашнего вопроса… первая репетиция прошла более-менее удачно, исключая то, что сам-знаешь-кто грозился вышвырнуть меня из окна и закопать под кустом. Взгляд голубоглазого шляпника стал каким-то то ли затравленным, то ли испуганным, то ли немного ошарашенным, или смешавшим в себе все эти эмоции разом, — непонятно. — Вообще-то он это может, — с легкой дрожью в голосе и нервным тиком уголка губ, произнес Сё. — Ну и пусть может. Мне-то что? — флегматично сказала я, равнодушно пожав плечами. Когда Курусу, набрав в легкие достаточно воздуха, собирался пылко мне что-то объяснить или доказать, в класс вошел Ичиносэ Токия с повседневной маской холодности на лице; есть ли сенсей, нет ли его, парня явно не волновало. Все мое внимание тут же переключилось на него: несмотря на физиономию Ичиносэ, в синих глазах я отчетливо успела увидеть глобальную загруженность, от которой исходит нервное, умственное и, как ни крути, даже физическое напряжения. — Чего это он? — прошептала я слегка недоуменно и слегка пораженно. — А? Ты о чем? — встрепенулся Сё. Обернувшись, он посмотрел туда, куда смотрела я, похлопал глазами, пусто глядя на Токию, и снова обратился ко мне. Было видно, что он ничего и не заметил, и не понял. А мне не хотелось отвечать на вопрос, который он собирался задать. Да и смысл? — Не бери в голову, — сказала я, пресекая с его стороны дальнейшие расспросы. Не успел парень и на это отреагировать, как я вновь перескочила с темы возникшего непонимания: — Мы говорили о моей репетиции. Но почему бы тебе хоть немного о себе не рассказать? — Э?.. Зачем? — Что за глупый вопрос? — картинно вздохнула я. — Мы знакомы чуть больше пары дней, общаемся редко, но ты хороший человек, а таких людей мне хочется узнать получше. Но, — я подняла ладони вверх, — если не хочешь, не нужно, я не собираюсь тебя заставлять. Естественно я лукавила, да еще как! И, хотя Сё действительно был хорошим человеком, я не горела желанием хоть что-нибудь узнать о его жизни. Это было необходимо для одного любопытного и веселого дельца. Мне очень сильно хотелось дать волшебного пендаля Сё и Нацуки. А-то гоняют тут розовых слоников по цветущему саду!.. Как ни странно, блондинистый шляпник начал с превеликим удовольствием о себе повествовать, по традиции, конечно же, где-то привирая, а где-то преувеличивая. Но это ничего: за мной тоже водятся такие грешки. Так прошло целое занятие. Сё оказался довольно-таки неплохим рассказчиком и мог иногда вытянуть из меня не только смех, но и свои собственные жизненные казусы, которых было больше, чем он вообще мог себе представить. Когда прозвенел звонок, в класс явился учитель — не долгожданный учениками, если его вообще кто-то долго ждал и ждал ли, — и, не объяснив причину своего отсутствия, велел идти нам — мне и Сацуки — на пробное прослушивание. Без задержек, с пожеланием удачи от Сё, адресованной мне, мы пошли вслед за Хьюгой Рюей. — Надеюсь, вы готовы, а-то мне и без этого хватает безответственных учеников, — и серьезно, и сердито сказал он. — Не сомневайтесь, — заверила я, мысленно подмечая, что под «безответственными учениками» он имеет в виду, прежде всего, Дзингудзи Рена, который по каким-то своим личным причинам отказывается участвовать не только в пробном прослушивании, но и элементарно написать текст песни… Оставшийся путь мы продолжали в молчании. Я даже не старалась придумать, что бы сказать — в другой ситуации я бы так и делала, но не сегодня. Сегодня мои мысли плавно перешли в размышление, никак не связанное с предстоящей работой, — они текли в направлении Нацуки и Сё, которым либо с помощью намеков, либо с применением незаметных ударов ниже поясницы необходимо разъяснить, в каком положении они находятся, по всей видимости, достаточно длительное время. Однако, вопреки погруженному состоянию, я изредка, коротко и непродолжительно то и дело косилась — надеюсь, незаметно! — на Сацуки, лицо которого, кроме как каменную, непрошибаемую серьезность, ничего другого не выражало. Что я ожидала увидеть, даже для меня оставалось загадкой. Когда мы уже были на подходе к студии звукозаписи, Шиномия перехватил мой взгляд и вцепился в мое лицо своим острым злым взглядом. — Чего всю дорогу таращишься на меня? — сквозь зубы проговорил он. — Да меня твоя физиономия напрягает, — парировала я, до сих пор не в силах объяснить свое собственное поведение. — Так не смотри. Раздражает, — с этим же чувством рыкнул Сацуки, не глядя на меня. Мы вошли в студию звукозаписи, куда я утром отнесла музыку, предварительно обсудив со звукорежиссером некоторые вопросы и пожелания к ней. Благодаря моей просьбе и внезапно начавшемуся волнению, которое я тщательно скрывала, прослушивание начали с Сацуки. Ему было все равно. Когда запись и трансляция началась, я вмиг забыла, как дышать. Kurayami no meiro ni samayoi suna ni mamireteta Tsuki no hi ga utsurou kurai “Dare yori mo shiawase ni naru yo!” nijimu sora kirari DAIYAMONDO yori tsuyoku kagayaita! SHO UINDO goshi ni utsuru kokoro ni Bye-Bye Mou nidoto mayoi wa shinai yo! Boku no ANBISHON Ginga o miage negatta yume mune no oku e to fukinukeru kaze Ichiban boshi ni naru kara mite ite! Ah… My Princess! Karamaru migite to hidarite no atsuku tsutawaru nukumori komete “Boku wa utau” eien ni… I Love You..! Kako o mina omoku seoi nagara ima o ikite iru Namida suru yoru mo aru yo ne? Douka hora wasurenai de ite sono kimochi subete! Ashita no hana e no tane ni naru kara ne Inori kometa SHUTINGU SUTA furisosoideru Syun-Syun Hitori ja nai… Hikari no kazu dake chikau ETANITI! Hoshizora saite terasu michi e tobikomu yuuki kimi ni moratta! Kimi no hitomi wa nanairo no mirai! Ah… My Angel! Haruka suisei no mezasu hou e omoi kasanete hashirida sou yo! “Mou hanasanai” Itsu made mo… Promise You…! Dare ka ga koko ni iru dakara kanaderu PRAY SONG! Ima boku wa kotae mitsuketa yo! Hibike REBORYUSHON! Ginga o miage negatta yume mune no oku e to fukinukeru kaze Ichiban boshi ni naru kara mite ite! Ah… My Princess! Karamaru migite to hidarite no atsuku tsutawaru nukumori komete “Boku wa utau” eien ni… I Love You…! В исполнении Шиномии было столько разных, сильных эмоций, столько энергии, что я, почувствовав, неожиданно поняла: мое сердце бьется едва ли не ритмом песни, практически в унисон; я ощущала его удары почти что каждой клеточкой своего тела. Я смотрела на Сацуки широко раскрытыми глазами и не могла оторвать взгляда, хотя мысленно одергивала себя, но все не могла ничего с собой поделать… Я жадно слушала не саму песню, а голос, который пел ее. Я внимательно смотрела на лицо Шиномии и замечала, как в пронзительно-зеленых глазах полыхает, искрится, бушует горячее пламя. И это несмотря на то, что Сацуки стоял в профиль… Мне пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы за секунду прийти в чувство, привести выражение лица и глаз в спокойное, как штиль на море, состояние и сдержаться, дабы не зааплодировать, когда Сацуки покинул микрофон и снизошел до нас, стоящих по ту сторону стекла. Переведя взгляд на сенсея, я поняла, что он был в не меньшем восторге, чем я, однако его восторг отличался лишь тем, что был связан с профессиональной точкой зрения. — Отличная работа, — вновь став серьезным, сдержанно похвалил Хьюга Рюя моего одногруппника. — Исполнение было мощным и эмоциональным, каким и должно быть. У меня возникло ощущение, что ты в этот момент не просто пел песню, а жил ею… Сенсей ему еще с несколько минут делал положительные замечания-советы, но ни разу не указал даже на какие-нибудь микроскопические недочеты, под контекстно подчеркивая, что работа была выполнена идеально… — Все готово, мисс Изанами, — оповестил меня голос звукорежиссера. Я даже вздрогнула, загрузив себя тем, что сейчас так сильно волнуюсь, что готова выпрыгнуть из окна и без затяжного, и без парашюта… Правда, окон в студии звукозаписи не находилось. Затолкав не в меру сильное волнение в самый темный и глубокий уголок подсознания, я повела плечами, как бы сбрасывая с себя тяжелый груз, и вошла в небольшую комнатку, плотно закрыв за собой дверь. Надев наушники и подойдя почти вплотную к микрофону, я тяжело вздохнула-выдохнула и кивнула. Когда заиграла музыка, я сразу же расслабилась, прикрыв глаза, и отдалась ее спокойному звучанию. Слова песни, повинуясь моему умиротворенному состоянию, размеренно, нежно, неторопливо, чувственно медленно, как и нужно, поплыли по течению музыки. Kyosei no kabe de kakotta Mayu no naka hitori ko motte Dare mo ga negau mezame o Katakunani taezu koban de Ima kodoku dake ni iyashi o motome tsudukeru Kono watashi o sukueru tada yuiitsu no basho Kizutsuita kono tsubasa o iyasu sube mochi eru no wa Kodoku no mayu no naka douka nemura sete Rikutsu no kabe de kazatta Kara no naka hitori uzumorete Warai au koe tookute Nazeka futo namida afureru Ima kodoku dake ga watashi o iyashi tsudukeru Kono semakute yasashii tada yuiitsu no basho Dakishimeta ude no naka ni nokoru wazuka na nukumori Kiete shimau mae ni douka nemura sete Subete no uso itsuwari no mato mono haijo shite Saigo ni nokoru no wa itsumo kodoku dake Kaeru basho nado naku susumu beki michi mo nakute Tada hitori kodoku no mayu ni idakarete nemuru Я настолько потеряла связь с реальностью, что вернулась в нее только тогда, когда песня закончилась. Открыв глаза и быстро стряхнув с себя остатки «сна», я сняла наушники и вышла, с удивлением отметив, что Шиномия, вопреки моим ожиданиям, никуда не ушел, выполнив свою часть работы, а остался послушать мое исполнение. «Мое исполнение его песни. Он серьезно относится к своему творчеству, чтобы просто взять и уйти», — подумала я и подошла к Хьюге Рюе. — Что скажете? — спросила я не нерешительно, а, напротив, ощущая себя более чем уверенно. Сенсей так же, как и Сацуки, сдержанно меня похвалил, указал на мои несерьезные, но все же требующие внимания недочеты и сказал поработать над некоторыми практически незаметными — явно не для него! — моментами. Внимательно его выслушав, я кивнула и, попрощавшись и со звукорежиссером, и с сенсеем, покинула студию звукозаписи. Когда дверь захлопнулась за Сацуки, я обернулась. — Думаю, я не покину Академию, — картинно задумчиво сказала я, напоминая парню о его вчерашних словах. — В ближайший год — точно. Сацуки насмешливо сверкнул глазами, слегка приподняв уголки губ. — После твоего приемлемого исполнения моей песни, мое мнение о тебе поднялось до уровня плинтуса, — усмехнувшись, сказал он и, засунув руки в карманы, прошел мимо. Я поджала губы, побуравила его спину хмуро-недовольным взглядом и спустилась вниз по лестнице. У меня целый вечер, чтобы морально подготовиться к завтрашнему дню, потому что завтра — выходной, а наказание директора еще никто не отменял.