Поющая принцесса

Меня можно поздравить с удачным окончанием первой в жизни сессии ;) и, наконец-то, дописанной главой! Естественно жду комментариев, критики и т. д., - кому не лень, - и указание ошибок, опечаток ;) На выходе из учебного здания я столкнулась с Масато. Сделав шаг в сторону и презрительно, с непроницаемым выражением на лице обогнув меня, он, не то чтобы ничего не сказав, но даже и не удостоив меня мимолетным взглядом, направился дальше. Мне от его поведения стало настолько неприятно, что я не сдержала крайне раздраженного вдоха-выдоха и не удержалась оттого, чтобы быстрым, широким шагом не нагнав его и не схватив за тонкое запястье, с силой развернуть к себе. Конечно, я могла бы сделать вид, что ничего не заметила и что меня это никак не касается, но все же не сделала, поскольку данная ситуация меня вконец достала и вывела из себя. — Чего тебе? — спросил Хидзирикава, буквально сверля меня синими глазами, в которых застыл бесчувственный холод айсберга. Я отпустила его руку. — Давай, наконец, разрешим возникший конфликт, — предложила я, тщательно, но, вероятнее всего, безуспешно скрывая жуткое раздражение. — Попробуй, — равнодушно бросил он, безразлично пожав плечами, но не изменившись ни во взгляде, ни в презрительном, немом спокойствии. — С какой такой стати «пробовать» должна именно я? — возмущенно спросила я, хмурясь и теперь руководствуясь всколыхнувшемся, но уже распаляющемся гневом. — Моя вина, если ты не заметил, полностью сошла на «нет», когда ты оскорбил меня, причем абсолютно меня не зная. Да, ты прав — я извинилась из личных побуждений, совсем не чувствуя вины перед тобой, но, однако ж, я сделала это. — Не чувствуя вины, легко ее сымитировать, — отчеканил слова Масато. — Будь ты на моем месте, что бы ты сделала? — Простила бы и улыбнулась, — не медля, серьезно и твердо ответила я, глядя парню прямо в глаза. — Потому что мое поведение можно понять и простить. А из-за того, что в каждом твоем движении, взгляде и слове сквозит презрение ко мне, тебя никак нельзя назвать человеком, способным понять и простить другому даже самые мелкие, практически ничего не значащие ошибки. Или ты посчитал, что я просто так, от нечего делать на тебя тогда взъелась? Он, утратив прежний вид — презрение и холодность — с отстраненным спокойствием взирал на меня, едва заметно сдвинув брови на переносицу и слегка поджав губы. Я же стояла и ожидающе смотрела на него в ответ, надеясь, что его дальнейшие слова не заставят меня признаться в истинной причине того недалекого гнева. — Я не собираюсь и дальше в этой ерунде разбираться, — внезапно, со стальными нотками в голосе сказал Масато, закончив мой эмоциональный процесс, резко перешедший из раздраженной стадии в стадию разозленную. Хидзирикава развернулся, демонстрируя мне спину, говорящую о его безоговорочном решении, и возобновил свой путь, словно бы ничего и не было. — О, ты настолько горд, что не в силах признать свою неправоту! — сказала я ему вослед; он не замедлил шаг. Я развернулась и покинула здание. Скрестив руки на груди и смотря не вперед, а себе под ноги, задумавшись, я брела по тропинке, ведущей к женскому общежитию. Чувствовала я себя изрядно ужасно и вымотанно. Не столько пробным прослушиванием, сколько разговором с Масато. Он дался мне тяжело. Не только эмоционально, — слишком много отрицательных эмоций за один раз, — но и физически. Редко когда в разговорах с людьми я ощущала столь сильное напряжение… Не пройдя и половины пути, я плюхнулась на скамейку, облокотилась спиной о спинку, закинула голову и руки под голову и прикрыла глаза, желая расслабиться. Ничто так не расслабляло меня, как нежные потоки ветра, наполненные приятной свежестью и играющие моими волосами, как хранящие тепло закатные лучи солнца, согревающие спину и едва падающие бледным светом на лицо, как отдаленный или проплывающий грустный и веселый, серьезный и равнодушный говор студентов, как музыка, льющаяся разнообразным потоком из репетиционных комнат. Все это погружало туда, где не было никаких трудностей и разочарований, где царило мягкое, пушистое, обволакивающее со всех сторон, словно кристально-белые облака, спокойствие. Но даже оно было потревожено робким голоском, раздавшимся где-то рядом. И по мере того, как мое сознание медленно, но верно начало возвращаться к реальности, этот осторожный голос полностью разрушил мое кратковременное умиротворение. Я открыла глаза и увидела перед собой Нанами, которая в нерешительности смотрела на меня и хлопала большими, золотистыми глазами, не зная, как еще до меня дозваться. — Прости, что побеспокоила тебя, — робко сказала она, в волнении сминая край юбки. Я полностью приняла вертикальное положение, начиная ощущать себя не в своей тарелке: с людьми, наподобие Харуки, я встречалась редко… даже очень редко. Рядом с таким чистым, добрым и светлым существом я чувствовала себя последней… сволочью. — Ничего страшного. Присаживайся, раз хочешь поговорить, — ответила я, похлопав рядом с собой. Нанами, смущенно улыбнувшись, осторожно села рядом. Думается мне, со мной рыжей также несколько не уютно, как и мне с ней. — Я хотела поговорить об исполнении твоей песни, — начала Нанами, опустив взгляд и все также теребя край юбки. Она очень сильно нервничала, не скрываясь или же не имея достаточно сил, чтобы сделать это. У меня же прошлое напряжение вернулось с удвоенной силой: я заранее приготовилась к тщательной фильтровке своих речей, чтобы они не показались этой девушке грубыми. Еще не хватало каким-нибудь образом «задеть» ее, причем совершенно об этом не подозревая. Говорят, что с подобными доброжелательными и добросердечными людьми легко общаться и можно быть таким, какой ты есть, опираясь на их понимание. Но, судя по моим ощущениям, у меня все было далеко не так… — И что же ты хочешь узнать? — спросила я, думая, что такими темпами мы доползем до главной части интересующей ее темы ближе к ночи. — Твое исполнение вызвало во мне множество эмоций. — Нанами обратила ко мне полный мягкой теплоты взгляд искрящихся золотистых глаз и нежно улыбнулась. — Не думаю, что кто-нибудь еще столь прекрасно смог бы исполнить эту песню. Во время ее исполнения ты преобразилась, словно внутри тебя раскрылось и показалось то, что ты тщательно прячешь в тени, стараешься зарыть в себе… Харука смолкла, а мне оставалось только удивленно смотреть ей прямо в глаза и стараться разомкнуть губы, и выдавить из себя хоть слово, — настолько я была поражена ее речью. Как можно вот так, практически просто, подойти к едва знакомому человеку и сказать нечто подобное?.. — К чему ты мне это говоришь? — недоуменно пробормотала я, найдя в себе способность говорить, — я искренне не понимала. Харука легонько прижала кулачок к губам, пряча смущенную улыбку, и чуть зарделась, все же не разрывая со мной зрительного контакта. — А почему бы и нет, Изанами-сан? — спросила девушка, поборов собственную робость, вызванную своими же словами. — Я просто выразила искреннее восхищение. Разве это не естественно, когда один человек хочет сказать или сделать другому что-нибудь приятное? — Харука выразила то самое удивление неожиданного осознания того, чего раньше либо никогда не понимала, либо не подозревала о существовании этого или же находилась в сильном сомнении. — Я совсем ни это имела в виду, — отмахнулась я, подавляя тяжелый вздох. — Просто… А! Ладно. Не бери в голову… Спасибо. — Я легко улыбнулась, давая девушке понять, что со всей искренностью приняла ее комплимент и одновременно отзыв о моем исполнении песни. Попрощавшись с Харукой, я удалилась. Зайдя в комнату и переодевшись, я полулегла на кровать, прихватив с собой все свои сегодняшние лекции, чтобы повторно ознакомиться с их содержанием и закрепить хоть какую-нибудь информацию в голове.

POV Масато

Когда я прошел в комнату, негромко закрыв за собой дверь, то к своему не удивлению лицезрел картину, показавшуюся весьма странной для глаз, непривыкших к такому: Дзингудзи, как ленивый, но ужасно довольный кот, вытянув длинные ноги, сидел подле подножья кровати, прикрыв глаза, запрокинув голову и оперевшись локтями о ее край; он сжимал в зубах стебель пока еще не увядшего цветка и слушал какую-то мелодичную музыку, до середины груди расстегнув белоснежную рубашку, где на ключице красовался достаточно смачный засос. Короче говоря, весь его вид выражал крайне удачное свидание с крайне приятными последствиями. Неодобрительно хмыкнув на поведение друга, — а друга ли? — я, разувшись и сняв пиджак, незамедлительно повешенный в шкаф, сел за рабочий стол и открыл конспект одной из лекций. — И что с тобой на этот раз? — явно вытащив цветок изо рта и повесив наушники на шею, спросил Рен, отвлекая меня от работы, не успевшей даже начаться. — Твоя гнетущая аура начала воздействовать на меня, как яд, портя настроение. — Лучше займись своими делами, а не лезь в чужую личную жизнь, — как можно тщательнее скрывая раздражение, отчеканил я. Но, должно признать, его вопрос был не беспочвенным: я находился сейчас не в самом благоприятном для окружающих расположении духа. — С превеликой радостью, — ядовито сказал сосед. — Только вот тень, впившаяся в твою физиономию, лишила меня всякого довольства сегодняшним днем. — Тогда займись его восстановлением, а не лезь ко мне, — в той же форме проговорил я, стараясь говорить сдержанно и с холодной спокойностью. — Дай угадаю, — я услышал, как Рен поднялся и начал медленно подходить ко мне, — ты источаешь такую сильную, гнетущую раздражительность из-за одной мелкой, но проблемной девчонки? Когда он подошел к столу и оперся о его поверхность ладонью, насмешливо смотря на меня, я скосил на него взгляд, перекатывая ручку между пальцами. — Надень на уши наушники и возьми в рот цветок да сожми его покрепче, чтобы лишние вопросы не вылетали, — посоветовал я, изо всех сил сдерживая порыв дать ему в глаз. Когда он ведет себя подобным образом, выставляя свое любопытство напоказ и нагло влезая в мою личную жизнь, мне очень хочется его ударить. — Ты все никак не можешь забыть ей тот маленький инцидент? — не сбавил напора Рен, проигнорировав мои слова. — Как будто, будь ты на моем месте, ты бы нечто подобное стерпел, — ехидно заметил я без улыбки и насмешливого взгляда. — Такое бы — да, — не задумываясь, не согласился Дзингудзи. — Я даже ее не осуждаю, а наоборот — поддерживаю. — Неужели? — слегка, вопросительно приподнял я бровь. — Интересно — в чем? — Во всем, — чуть присел на край стола сосед, но мне было сейчас не до его вольности; я нахмурился. — Я, знаешь ли, тоже бы вспылил, если бы увидел, как абсолютно незнакомый человек пользуется без спросу моей вещью, как своей собственной. Был бы парень — хорошенько приложил бы чем-нибудь, ну а девушка — тут другое дело… возможно, попросил бы что-нибудь взамен… — Он расплылся в блаженной улыбке, всеми мыслями уходя от первоначальной темы разговора. — Все понимаю… но оскорблять… — протянул я, не обращая внимания на его резкий переход. — «Оскорблять»? — в какой-то мере удивленно спросил Рен. — О! — воскликнул и рассмеялся. — Так она задела твою чувствительную гордость! — Рен в мгновение ока перестал смеяться и обратил на меня пытливый взгляд. — Что ж Изанами-сан тебе такого сказала, что ты до сих пор отойти не можешь? Ты этого не упомянул в своем рассказе. — Прямо она ничего не говорила… Просто в ее речах сквозило сильное, яркое оскорбление. Я его ощутил едва ли ни физически… И вообще… это не твое дело! Займись лучше своим, — бесшабашно закончил я диалог, раздраженно встретившись с ним глазами. Дзингудзи поднял руки ладонями вперед, насмешливо приподняв уголки губ, и произнес: — Ладно, ладно, Мистер Задетая Гордость, — а затем, многозначно хихикнув, взял с кровати пиджак, перекинул его через плечо и направился к выходу. У двери он обернулся и с какой-то странной интонацией прибавил: — А тебе повезло, что нотная тетрадь принадлежала безобидной девушке, а не... Шономии Сацуки, например. Тот бы на слова не тратился — вмиг бы познакомил тебя лицом с фортепиано, а потом заставил бы жевать клавиши. Рассмеявшись над своей, лично для меня несмешной, шуткой, Рен наконец-то покинул комнату, звучно хлопнув дверью… «Сацуки? Шиномия? Это еще кто? Мне известен только Нацуки, — пробежали мысли у меня в голове. — Возможно, Сацуки — его брат или однофамилец»… Откинувшись на спинку стула и положив руки под голову, я уставился в потолок, впервые задумавшись над словами Дзингудзи… и над разговором с Изанами, произошедшим сегодня. «А из-за того, что в каждом твоем движении, взгляде и слове сквозит презрение ко мне, тебя никак нельзя назвать человеком, способным понять и простить другому даже самые мелкие, практически ничего не значащие ошибки» — вспомнились мне слова девушки. Возможно, мы оба были неправы… Нет, вернее я был неправ. Ведь даже если она извинилась, совсем не чувствуя вины передо мной, то лишь по одной простой причине — хотела только загладить возникшую неприятную ситуацию, которую я по своей гордости раздул в настоящее презрение, едва ли не доведя его до катастрофичных размеров. Если буду продолжать в том же духе, то не знаю, чем все может обернуться. Потому что даже из таких казусов вырастают самые настоящие конфликты… Нужно ее завтра найти и полностью разобраться в этом недоразумении, произошедшем лишь по моей вине.

Конец POVа

Утреннее пробуждение было самым худшим из всех, какие у меня только были. Первым, что я увидела, через силу разлепив глаза, были смазанные из-за близкого расстояния иероглифы, усердно нацарапанные в тетради в виде лекции; а первыми, что почувствовала, — затекшая нога и неприятная ноющая боль в пояснице. С великим трудом вытащив одну руку из-под подушки (которая, кстати, каким-то неизвестным образом возлежала на верхней части моей головы), а вторую — из цепкого захвата покрывала, я стряхнула тетрадь с лица на пол. Выведя свое тело из перекошенного состояния, в котором, не шевелясь, я проспала целую ночь и которое являлось причиной той самой боли, я села, вытягивая спину. Позвонки позвоночника звучно и незамедлительно прохрустели мне с добрым утром. Оглядев место моего сна, я пришла в недоумение: с чего вдруг оно было похоже не на кровать, а на море во время шторма? Что я делала во сне, чтобы довести до такого? Мне ведь даже ничего не снилось. Только Черный квадрат Малевича, увеличившийся до бескрайних размеров, маячил перед глазами. Продолжительно выдохнув, я кое-как слезла с атакованного мною же ложе, кинула заспанный взгляд на часы, указывающие на половину десятого, и, лениво, зевая на ходу, поплелась в ванную. Заглянув в зеркало, я запоздало поняла, что зря это сделала — надо было сразу, без зрительных контактов с отражением, нырять в душ. Из зеркала на меня глядели опухшие, красные глаза, под которыми креативно легли темные круги, а голова демонстрировала кошмарный беспорядок в виде спутавшихся волос и челки, торчащей в разные стороны антенками. — А может, так к директору заявиться? — озвучила я мысль, с задумчивым прищуром, другим взглядом рассматривая свой утренний образ. И после короткой паузы медленно предположила: — Глядишь, с перепугу отменит наказание. Но поскольку разум никак не оценил задумки, я поспешила привести себя в более или менее приличный вид, чтобы в одиннадцать часов быть в кабинете у директора. День — как остро чувствовала моя пятая точка, — обещал быть наполненным кучкой сюрпризов… и неприятностей, если быть точнее. Наскоро одевшись после утреннего душа и при этом попутно усиленно завтракая яблоком, я вылетела из комнаты, быстрой ходьбой, периодически сменяющейся полубегом, пересекла коридоры и лестницы женского общежития, и буквально пронеслась по тропинке, ведущей к учебному корпусу, успев задеть при этом кого-то плечом и выслушать вдогонку много нового о себе. Вскочив в Академию, едва не споткнувшись о порог и не проехав всеми передними частями тела по полу, оставив уборщицу без работы, я, быстро перебирая ногами и перепрыгивая через две ступеньки, оказалась на последнем этаже здания. Порядком запыхавшись, я остановилась у закрытой двери кабинета и, оперевшись руками на колени и согнувшись, как можно быстрее старалась восстановить дыхание. Черт, теряю былую хватку! Я что, зря ходила на тренировки и выступала на олимпиадах по бегу?! Нужно срочно заняться восстановлением былой формы!.. Откашлявшись, наконец, выровняв дыхание, встав прямо и поправив рубашку и юбку, я постучала. Ответом мне послужило растянутое «Входите», — и я, открыв дверь, сначала выглянула в неширокую щелку, а затем опасливо переступила порог и не очень громко, но достаточно звучно хлопнула вратами. Напротив стола, за которым восседал Саотомэ, стояла женщина, кидающая на меня радостные взгляды, отнюдь, по ощущениям, не являющиеся доброжелательным знаком лично для меня. Кажется, милая Фортуна сегодня, оскалившись и жестоко, насмешливо, ехидно сверкнув глазами, отвернулась, неэстетично оттопырив мягкое место и многозначно показав мне средний палец. Вот именно в такой отвратительной форме я вижу этот день, потому что, как чувствую, директор есть моя первая неприятность и, вероятно, сюрприз… — Мисс Изанами, — начал директор, дав знак, чтобы я подошла ближе, что я незамедлительно сделала, — я посчитал, что прошлое наказание было для вас слишком неприятным, поэтому я его смягчил. — Мне, знаете, тоже так показалось, — сказала я, слегка поубавив ядовитость голоса. — Все-таки в наказание девушке мыть общий туалет в мужском общежитии — даже звучит несколько… садистски, что ли. — Вот поэтому, — продолжил Саотомэ, — вы одна будете убираться в комнатах парней на третьем этаже. Остальное по данному делу вам разъяснит Нана-сан. Мне пришлось без возражений — ибо они все равно не возымели бы никакого эффекта на нашего, чрезмерно наделенного богатой изощренной фантазией директора — уныло покинуть кабинет вслед за уборщицей, не в меру довольной из-за неожиданной, но такой приятной новости как свободный день. Угрюмо шагая за Наной, женщиной довольно симпатичной и милой на вид, я сосредоточенно пожевывала нижнюю губу, рассредоточено смотря вперед и унесясь на крыльях мрачных мыслей о своей нелегкой доле в далекие дали, однако ж, выхватывая из всего потока речи женщины нужную информацию. Она говорила о том, что даст мне форму по размеру, потом начала выкладывать мои обязанности, в которые входило-то немного: пропылесосить, протереть пол в ванной… Но, когда в ее объяснения вклинилось всего два слова — «помыть» и «туалет», я встала в ступор, ошарашено уставившись ей в спину. Больше не слыша моих шагов, Нана развернулась и недоуменно — причем очень даже искренне, неподдельно! — захлопала ресницами. — Что-то не так, Мизуки-сан? — спросила она, самую малость взволнованно, словно я сейчас пущусь наутек и — прости, прощай ее внеплановый выходной. — Д… да все… в… порядке, — выдавила я из себя. — Просто мыть туалет… в комнате у незнакомых парней… для меня как-то… непривычно? — Последнее слово прозвучало вопросительно, ибо я была в сомнении насчет его правильности и одновременно в великих думах, выискивая подходящую формулировку. Спустя пару секунд, когда уборщица хотела сказать свое слово, я прибавила уверенно: — Немыслимо, недопустимо и унизительно, — и заключила: — Вот. — Поверь, в этом нет ничего страшного, — нервно улыбнулась женщина, замахав рукой для убедительности. — К тому же я не думаю, что это поможет тебе избежать наказания. — Она развернулась и направилась дальше, поманив меня за собой. Мне ничего не оставалось делать как, горестно вздохнув, вновь последовать за ней с таким ужасным ощущением, которое без умолку зудит о том, что день сегодняшний ничего радужного мне не предвещает. Надев обмундирование и вооружившись пылесосом, ведром с тряпками и средством для чистки, я не слишком уверенно атаковала первую комнату третьего этажа. Вежливо постучав, через минуту ожидания я услышала по ту сторону сонное, безрадостное громкое бормотание-возглас: «Какого черта?! Сейчас только полдвенадцатого?!» и медленно приближающиеся, шаркающие шаги. «Вот почему, когда я звоню или стучу в дверь, человек обязательно спит без задних ног, а отвечает таким голосом, словно у него в этот день намечено отрезвление?» — скоростью метеора пронесся в голове неоднократно возникающий в различных формах вопрос, на который невозможен нормальный ответ… Дверь отворилась, — и мне явился парень, по виду, явно уснувший пару часов назад. Он больше напоминал тень человека, нежели самого человека — припухшие черные круги вокруг едва ли не налитых кровью глаз, побелевшее, помятое лицо, потрескавшиеся губы и спутанные темные волосы. — Чего тебе? — резко спросил парень, с сомнением оглядывая меня. — Уборка. Или пылесос я взяла с собой как аксессуар? — хмуро заявила я, а затем, пошире раскрыв дверь, вошла, заставляя оторопевшего парня посторониться, прижавшись к стенке. Явив свет в помещение, я принялась за работу, не заботясь о том, что весьма грубо разбудила второго парня, который, вынырнув из-под одеяла, глянул на меня, закатил глаза и спрятал голову под подушку. Закончив, я перешла на следующий этап, и так десять комнат прошли в относительном спокойствии, практически без значительных происшествий и с короткими диалогами, которые обрывала в основном я, будучи не в лучшем настроении. Когда я занесла руку для стука в следующую комнату, то отчетливо расслышала беспрерывную возню, вопли: «Отдай их!», звуки падающих не только предметов, но и тел и смех, очень контрастирующий со всеми остальными звуками. Мне даже перехотелось (хотя вовсе-то и не хотелось) даже носа показывать в этой комнате, — но, черт возьми, Нана же собирается проверить проделанную мной работу и сообщить о результатах директору! Как будто заняться нечем, чем попусту беспокоить учеников. Пришлось стукнуть. В ответ на мой призыв за дверью воцарилась тишина, а затем отварились врата в обиталище большей части сумасшедшего дома и показалась мило улыбающаяся физиономия Нацуки с вороновым гнездом на голове и съехавшими на кончик носа очками. — Нами-тян? — расширив глаза и подняв брови, удивленно отреагировал на мое пришествие Шиномия. — Уборка, — уже на автомате сказала я слово, давно занесенное в «черный список». — А-а-а! — рассмеялся блондин. — А я-то думаю, чего ты так странно выглядишь! Проходи! Я приняла любезное приглашение, попросив оставить дверь открытой. Когда я переступила порог и прошла коридор, то впала в ступор от увиденного: комнату населял такой жуткий бардак, словно здесь прошло целое полчище солдат, что меня ослепило буквально на мгновение. Однако это был просто кратковременный шок, а не удивление. Удивляться тут нечему: все-таки обитатели перевернутого жилища — Нацуки и Сё. — Ты прости, — вынырнул из-под кровати голубоглазый шляпник, настороженно и хмуро кидая взгляды на соседа, — но у нас тут беспорядок. И все из-за него! — в крайнем возмущении указал он пальцем на Нацуки. — Да-да. Слышала, вижу последствия, — легко сказала я, картинно вздохнув и закатив глаза. — Просто уберите все, что валяется на полу, и сядьте на кровати. Пожалуйста. — Окей! — полностью вылез Сё и стал поднимать разбросанное, и складировать в одну кучу на постель; тоже самое проделывал и Нацуки. Когда я подключала пылесос к удлинителю, Нацуки, расположившийся очень близко к Сё, который покраснел от очередного возмущения и гнева на это, спросил у меня: — Кстати, Нами-тян, по каким таким причинам ты стала уборщицей? Я усмехнулась на его вопрос и начала свой рассказ оперевшись локтем на шланг пылесоса, как на посох: — Я опоздала на вступительный экзамен: самолет приземлился во время, я вызвала такси, но по дороге попала в пробку, в которой простояла роковые полчаса, после чего, заплатив таксисту, вышла из машины и помчалась на всех парах в Академию. У ворот церберы… ой, простите… охранники (на этом Сё и Нацуки иронично переглянулись) не желали меня пропускать, хоть я и старалась уговорить их и даже — к своему великому унижению! — начала перед ними оправдываться. Однако они оказались очень упрямыми, и я пошла напролом: завернула к заднему двору Академии, перелезла через забор и быстро пробралась в здание, пока церберы… охранники отвлеклись на Харуку. Но, поскольку там стояли камеры, то директор назначил мне наказание — первое, поверьте, было куда хуже — взамен исключению. Шляпник вместе с другом прыснули со смеху. Сё даже перестал злиться на поведение Нацуки. Он обратил на меня насмешливый взгляд и весело сказал: — Ну, ты и чудная, Мизуки! Сначала проскочила таким вот образом на экзамен, а затем преспокойно начала общаться Сацуки, да и забавно познакомилась с нами. С тобой точно не соскучишься! Я смогла лишь пожать плечами только потому, что не смогла найти более или менее вразумительного ответа на его восторженные замечания. Да и вряд ли я могла положительно отреагировать на комплименты, так как сама не была о себе высокого мнения. Не знаю почему, но мое самолюбие едва восходило к средней стадии своего развития, замерев на устоявшемся уровне. Но гордость и чувство собственного достоинства при этом не растеряла, даже при таком раскладе — если только самую крошечную малость, почти незаметную, — не занимаясь самобичеванием… — Нами-тян? Ты в порядке? — донесся до моего слуха озадаченный голос Нацуки. — А? — сразу же воспрянула я из недр задумчивости, посещающей меня достаточно часто, и перевела посветлевший взгляд на двух блондинов, смотрящих на меня вопросительно. — Что? — нахмурилась я. — Все в порядке… Ни разу не видели задумавшегося человека, что ли? — пробурчала и, наконец, принялась за отработку наказания, для начала включив не в меру шумный пылесос. Когда я занималась прочисткой ковролина, то иногда поглядывала на эту странную парочку. Уж не знаю, что такое Нацуки говорил Сё, но блондинистый шляпник периодически то краснел от смущения, то — от гнева, то отворачивался, насупившись, что-то, ведать, бормоча про себя. Странные у них отношения. Сначала они похожи на влюбленную парочку, потом — на двух лучших друзей, — и так по кругу, который не имеет ни начала, ни конца. Поначалу я, конечно, хотела начать завуалировано, намеками подшучивать над ними по этому поводу. Но мое желание угасло, поскольку я осознала — по крайней мере, сейчас вижу это отчетливо, — что все не так просто, как мне показалось… И все же, по каким причинам Нацуки не признается? Ну и что Сё — парень! Подобные ведь отношения не запрещены в Японии… Или здесь дело в другом… «С чего я вообще над этим раздумываю? — мысленно встрепенулась я. — Зачем лезу в чужие дела, когда своих предостаточно? Пусть сами разбираются!» Так, как ни странно, тщательно елозя щеткой по ковролину, я вновь уплыла по водным, безграничным просторам своих дум. Резко вернул меня обратно на землю пылесос, по моей ослабшей бдительности схвативший что-то по дороге. Визг от никак не проходящего предмета, закупорившего отверстие, стоял просто невозможный. С перепугу от режущего слух вопля машины и неожиданности, я подскочила, а затем дрогнувшей рукой нажала на выключение и, присев на корточки, вытащила покрытую пылью тряпку из отверстия. Держа предмет от себя на расстоянии вытянутой руки, на кончике указательного пальца, я хмуро, прищурив глаза, взирала на блондинов, отлепивших ладони от ушей, приведших свои перекошенные физиономии в нормальное состояние и одновременно вопросительно заморгавших. — Чье это добро? — мрачным тоном осведомилась я, раскачав трусы. Разволновавшийся и покрасневший до кончиков ушей, Сё спрыгнул с кровати, поспешно выхватил у меня вещ из рук и метнулся к шкафу, не глядя, запихав ее внутрь, и остался стоять, прижавшись к плотно закрытой дверце, словно желая слиться с деревом. — Не знаю, чем вы тут занимались… и знать не хочу. Не хочу даже строить предположения, по какой причине Сё восклицал: «Отдай их!», когда я собиралась постучать, — сказала я в полном спокойствии, все же настороженно глядя на Нацуки. — Но вы оба — извращенцы. Заключение получилось резковатым, но все же я без дальнейшего разглагольствования, вспомнив, что работы у меня вагон и забитая до верху маленькая тележка, собрала пылесос под немного ошарешено-вопросительные взгляды двух друзей, вопреки всему, безрезультатно ожидавших продолжения моей речи, затем поставила его у стены и принялась за второй этап под тихую ругань блондинов, — правда, кипятился только один из них. Когда я, наконец, покончила с этой комнатой и, вооружившись инвентарем уборщицы, собралась уйти, Нацуки тут же оказался в коридоре и открыл мне дверь. Будучи уже на пороге, я развернулась к нему. — Мне вот интересно, Нацуки: ты мазохист и садист одновременно, что ли? — пристально смотря на Нацуки, поинтересовалась я серьезным полушепотом, так, чтобы блондинистый шляпник не услышал. Узрев непонимание в глазах блондина, продолжила: — Я, знаешь ли, прекрасно увидела то, что ты так стараешься скрыть. — После моих слов он нахмурился, а светло-зеленые глаза приобрели стальной оттенок. — Если будешь продолжать в том же духе: мучить не только себя, но и Сё, ничем хорошим такие ваши отношения не закончатся. Проще ему признаться, увидеть реакцию и дать подумать. Чем либо впоследствии жалеть о не сделанном, либо строить иллюзию дружбы, либо запустить все до такой степени, что твои чувства и эмоции выйдут наружу, не понеся за собой никаких благоприятных последствий. Подумай над этим. Закончив, я направилась к следующей комнате, при этом успев заметить, как Нацуки опустил голову, тем самым заслонив глаза челкой, и, словно находясь под тяжелым давлением и что-то про себя прошептав, закрыл дверь. «Ну, нет! В отношения парней я уж тем более лезть не буду! Да и не в чьи другие — тоже! — разозлилась я на саму себя, встав у следующей двери и смотря на ее номер. — Хватит уже! Пару раз такое было по просьбе и без нее. Снова окунуться по макушку в неприятности меня не прельщает. С меня достаточно. К тому же это неправильно. Их отношения — вот пусть сами и разруливают возникающие сложные ситуации, а я не буду впутываться… лучше понаблюдаю: так куда интересней и веселее». Закончив с мысленным монологом, я принялась вновь за отработку наказания. Еще десять комнат даровали мне полнейшее спокойствие — никто даже малейшего внимания на меня не обратил: я просто зашла, убралась и вышла. К сожалению, длилось это чудо недолго. Потому что следующую дверь приоткрыл Дзингудзи Рен, да так, чтобы я его видела в полный рост. Затем обольстительно — как казалось только одному ему! — улыбнулся, наклонив голову набок, и оперся рукой о дверной косяк. — Какие люди, — проворковал Рен. — Что, маленькая нахалка, подрабатываешь сексуальной домработницей? — прибавил, не убирая этой улыбки. — Нет, — чеканно отрезала я. — Оказываю огромную услугу обществу и Академии, в частности: очищаю их от потенциально опасных патлатых блондинистых юбочников. — Ну, зачем же так грубо? Ты разбиваешь мне сердце! — состроив печальную мину, переполненную безмерного страдания, и горестно произнеся, он жал футболку на груди, над сердцем. На меня его актерское мастерство никакого впечатления не произвело. Более того — вызвало отвращение: терпеть не могу таких людей. — У тебя снаружи — мишура, яркая и красочная, внутри — звенящая пустота, а в сердце — бездонная ненасытная пропасть, сколько бы ей не давали, — произнесла я грубо. Достал. — И дай пройти. Я пришла не лясы точить, а убираться. Ошарашенный, но все же ухмыляющийся, словно бы тщательно старающийся под ухмылкой спрятать образовавшееся неприятное чувство, Дзингудзи отступил, пропуская меня. Оставив в ванной ведро, заполненное чистящем средством и двумя тряпками, я прокатила пылесос до середины комнаты и, найдя под свободным столом розетку, воткнула шнур. Как только я встала, мой взгляд, достаточно удивленный, застыл на Масато, который в ответ смотрел на меня как-то вопросительно. Меня неожиданно обхватили руками за плечи, прижали к себе и уткнулись подбородком в макушку. Кажется, я сейчас начну кровавое отмщение с депортацией виновных на тот свет. — Эй-эй-эй-эй!! — громко протороторила я, высвобождая себя из обхвата и отталкивая Рена резким толчком локтя в ребра. Он поморщился и отступил на пару шагов. — Ты оборзел! — прикрикнула я, повернувшись лицом к нему и спиной — к Масато. — Переходишь все границы! Еще раз приблизишься ко мне ближе, чем на два метра, я ночью проберусь к вам в комнату и остригу тебя налысо, пока ты спишь! — Я в отвращении передернула плечами, чуть скривившись, и отвернулась от него. — Идиот! — обратилась к обоим парням: — Сядьте на кровати, а-то будете мешать. — Сумасшедшая девчонка. Почему у тебя локти такие острые, — прошипел Дзингудзи, потирая ушибленное место. — Я пошел. Я повернула голову в его сторону, увидела, как он, не убирая ладонь, вышел из комнаты, и усмехнулась уголками губ: будет знать, как ко мне вешаться на шею! А, чертов Казанова!.. Хидзирикава с ручкой и тетрадью уже разместился на кровати, уткнувшись в конспекты серьезным, сосредоточенным взглядом и слегка сдвинув на переносицу брови, показывающие тщательную работу мозга. Не смотря на него, я, включив слишком шумный пылесос, принялась за работу, которая начинала меня раздражать все больше и больше. Пока я ходила по комнате, прочищая ковролин, мою спину начало сильно жечь от слишком пристального взгляда. Это потихоньку начинало меня сильно нервировать. Постепенно становилось неприятно. Если подобный взгляд Сацуки заставлял меня нервничать и потихоньку злиться о того, что я ничего не могу ему сделать и сказать тоже — он всегда находился для ответа, или грубого, или язвительно, или насмешливого, то взгляд Масато на данный момент раздражал. Раздражал настолько остро и зудящее, что я не могла более вынести эту пытку. Я выключила пылесос, положила шлаг на пол и подошла к Хидзирикаве, который с отсутствием каких-либо чувств в глазах и на лице посмотрел на меня. — Если тебе не терпится что-то сказать, то говори. Не надо стараться оставить на моей спине ожог, — раздраженно проговорила я, соединив свой недовольный взгляд с его. Он молчал. — Ну, и? — нетерпеливо повторила. Масато отложил тетрадь с ручкой в сторону и поднялся с кровати, встав напротив меня. Он был выше на голову, и я мгновенно почувствовала себя лилипутом. — Я думал над тем, как мне лучше извиниться перед тобой за свое необоснованное презрение к тебе, — признался Масато, ведать, от сильного волнения засунув руки в карманы брюк. Я сразу же заметила, сколько труда он приложил, чтобы произнести эти слова. — Я вышел из себя, потому что ты меня оскорбила тогда. Скрытно, но все же… Однако я поразмышлял и понял, что неправ был только я один… И еще я понял, почему ты тогда пришла в кабинет и извинилась передо мной, хотя извиняться за свой гнев ты не должна была. Я не удивилась — просто осознала, что сделала о нем поспешный вывод: при первой встречи он мне показался слишком гордым человеком, которого, несмотря на это, можно уважать. Теперь мое мнение быстро поменялось: он, конечно, все же остался гордым, однако его гордость, как видно, знала меру, а не переходила границы. — Раз так, не хочешь тогда узнать настоящую причину моей внезапной вспышки гнева? — спросила я, не снимая маску серьезности с лица. На самом деле сейчас, когда Хидзирикава перестал излучать презрение, мне стало намного легче с ним разговаривать, даже ни капельки не напрягаясь, — это было тем легче после общения с Сацуки, с которым, находясь рядом, я чувствовала себя, как на иголках, которые нужно в определенный момент пустить в ход. — Не против, конечно же, — без раздумий слегка покачал головой Масато, не спуская с меня внимательного взгляда. Я тяжело вздохнула: то, что я собиралась сказать, было личным, и я не думала, что он меня поймет, боялась, что если он не рассмеется на мои слова, то просто насмешливо усмехнется. — Я разозлилась потому, что люблю свою музыку, в которую вложила душу и чувства. А ты, не умея правильно ее исполнять, просто переделал, исковеркал мои чувства, отображающиеся в каждом ее звуке, тем самым наплевав мне в душу, — через силу говорила я, внутренне напрягаясь все больше и больше, — заранее готовясь к не приятным последствиям. Но, стараясь не обращать внимания на свое создающееся состояние, продолжала: — Но я не хотела тогда говорить подобное: это было личным. И поэтому я не чувствовала вины, однако знала, что все же нужно извиниться. Извиниться за собственную ложь перед собой, словно бы прося прощения у тебя… — и прибавила с ироничным смешком: — Эгоистично, не правда ли? — Есть немного. — На его губах заиграла безобидная, легкая улыбка. — Но я понимаю тебя. Я бы то же самое почувствовал, если бы нечто подобное произошло со мной… — и добавил, говоря с толикой просьбы: — Не думай, что я не люблю музыку. Я поступил сюда по собственному желанию, а не по велению родителей, которые уготовили мне совершенно иную участь, не посчитавшись с моим мнением. — У меня этого и в мыслях не было, — хмыкнула я, пожав плечами. — Не думай, что о тебе подумают люди, потому что они слишком обеспокоены тем, что о них подумаешь ты, — это так… маленький совет, раз ты приоткрыл подобную тему… И так как мы устранили неприятную ситуацию, то можно наладить дружеские отношения, если, конечно, ты согласен, — улыбаясь, беззаботно произнесла я, протянув руку, как для приветствия. Масато задумчиво посмотрел на руку, потом — вопросительно на меня (хотя его немой вопрос я не смогла понять), после чего, добродушно чуть усмехнувшись, прикрыв при этом глаза, сомкнул пальцы вокруг моей ладони. — Естественно, согласен, — после быстрых раздумий и тщательного анализа сказал Хидзирикава, не убирая «прозрачной» улыбки, от которой его лицо как-то «посветлело», а из глаз исчезли серьезность и холодное спокойствие. — Вот и отлично! — Я потрясла его руку, а отпустив, быстро протараторила: — Ладно, мне еще надо убраться в ванной — и в путь. Пока я собирала пылесос, Масато поинтересовался: — И как ты умудрилась получить такую работу в наказание? Сидя на корточках, я полуобернулась к нему, и кратко объяснила: — Из-за пробок в центре я опоздала на пару минут на экзамен и, поскольку охранники упрямо не желали меня пропускать, я завернула за здание Академии, перелезла через ограждение и проникла в здание, пока они отвлеклись на, тоже опоздавшую, Харуку. При этом совершенно забыв о камерах. Масато тихо засмеялся в кулак: рассмеяться вслух ему запрещало хорошее воспитание, которое, по традиции, давали детям из состоятельных и благородных семей. Хотя о Дзингудзи Рене этого не могу сказать. Вряд ли он что-либо был способен усвоить из этой сферы. — А ты забавная, — сказал Масато, взяв с кровати тетрадь и ручку и разместившись за столом. — О да! — саркастично и многозначительно протянула я, перекатив пылесос к стенке возле ванной, зашла в саму ванную, набрала в ведро воды и только после этого оттуда добавила, моя пол: — Как бы кому плохо от моей забавности не стало!.. Я даже ничего умышленно не делаю, а от меня куча проблем и неприятностей… Из комнаты Масато я вышла через пятнадцать минут, так как, когда я закончила с ванной, мы еще поговорили о том, что каждый человек болен по-своему. Даже моя интуиция, голосившая о неприятном конце дня, ненадолго притихла… Вновь начала она беспрерывно щебетать, когда я постучалась — как же невероятно хорошо! — в последнюю комнату, расположенную в конце коридора. Стучала я несколько раз, но ответа не следовало. Сделав еще пару громких стуков и вновь получив нулевой ответ, я приложила ухо к двери и расслышала льющуюся воду. — Нашел когда мыться! — недовольно цыкнув, прошептала я, достав ключи. Отперев замок, я вошла. Тихо захлопнув дверь, чтобы моющийся парень от неожиданности не пострадал под душем, я, волоча пылесос и по пути оставив ведро у стола, прошла в середину комнаты. Это была одна из немногочисленных едва ли ни стерильных комнат. Кровати застелены так, будто на них никто никогда не спал, пол не устлан одеждой и прочими предметами. Один стол являл собой полную чистоту, только подвесные полки, расположенные над ним, забиты множеством тетрадок и учебников, однако другой же стол был почти что завален: на его поверхности лежало большое количество аккуратно разложенных листов, исписанных нотами, листов скомканных и много разных ручек; на полках этого стола тоже располагались учебники. На шкафу лежал чехол из-под скрипки, а, возможно, в нем — и сам музыкальный инструмент. Перестав разглядывать обстановку, я воткнула шнур в розетку и собиралась уже включить пылесос и приступить к заключительному этапу работы, как из ванной вышел парень. Он, не убрав руку с короткого полотенца, наброшенного на голову, встал, словно вкопанный, и уставился на меня странным взглядом, я же, потеряв дар речи, уставилась на него, испытывая целый коктейль из смешанных чувств — бьющее по всему телу удивление, желание провалиться под землю, желание заорать: «Какого?!» и дать драпу и затерявшееся среди всего перечисленного восхищение… — Хватит слюни пускать. Лучше уборкой займись, раз уж записалась в ряды уборщиц, — вывел меня из шока грубый голос Сацуки, опустивший на плечи полотенце, подобно шарфу. Я затормозила с ответом, потому что занята была не столько удивлением, сколько разглядыванием. Когда я занималась доставкой еды на дом, насмотрелась и на мужчин, и на парней, расхаживающих после душа по дому в полуголом виде. Но Шиномия — чтоб эту заразу! — выглядел действительно шикарно и был по-настоящему красивым без всей сверкающей мишуры и утонченности. И почему-то этот факт я обнаружила только сейчас, когда увидела его почти обнаженного, опоясанного одним полотенцем, с не накаченным, крепким телосложением, мокрыми светлыми волосами, с которых капала вода, стекая по коже, и насмешливо горящими яркими, пронзительно-зелеными глазами… — Знаешь, — крайне раздраженно произнесла я, наконец, придя в себя, — иногда некоторым личностям корону на голове хочется поправить лопатой. Пройдя мимо него, я стукнула по включателю, — комната озарилась светом, и, вернувшись на прежнее место и подняв шланг пылесоса, я почувствовала себя немного защищенной. Начав прочищать ковролин, я все еще ощущала внутреннюю нервозность, но шум, издаваемый машиной, заглушал ее. Однако я никаким способом не могла сосредоточиться на работе, а все потому, что Шиномия сел на край кровати, облокотился локтями о колени и подбородком — в сцепленные в замок руки и не сводил с меня того же взгляда, при этом еще и улыбаясь, жестко и ехидно. Я стоически выдержала его издевательство, которое он совершал с нескрываемым удовольствием, — зеленоглазый демон с садистскими наклонностями! — но и мое терпение под конец сдало позиции и только тогда, когда я завершила первую часть уборки. Внешне стараясь держаться как можно спокойнее и увереннее, ничем не выдавая себя, а внутреннее усиленно стараясь усмирить неугомонный позыв к кровавому убийству, я собрала пылесос и лишь после этого позволила меньшей доли испытываемых чувств вырваться наружу. Разозленная и раздраженная, я в считанные секунды преодолела разделяющее меня и Сацуки расстояние и встала против него, смотря на него пылающим гневом взором. — Если ты сейчас же не перестанешь делать то, что ты сейчас делаешь, я создам в комнате декор периода раннего Кровоссанса! А украшением послужат все твои наружности и внутренности! — сквозь зубы, зло пообещала я, пытаясь все же говорить четко и спокойно, вопреки всем моим чувствам. Этот… парень меня просто-напросто довел… Вот так вот легко. Практически одним взглядом. Еще никогда ничего подобного не случалось. Правильно говорят — все когда-нибудь бывает в первый раз… — Ты меня напугала до колик в животе, — усмехнулся Сацуки, поднялся с кровати, рукой отодвинув меня со своего пути, и, подойдя к шкафу, начал в нем рыться. — Вот именно — лучше зайди в ванну и переоденься, — недовольно сказала я, еще больше раздражившись на его действие. — А-то меня твой вид напрягает… — «Напрягает»? — переспросил Шиномия, захлопнув дверцу шкафа, и полуобернулся ко мне, приподняв уголки губ в ухмылке. — Скорее смущает. Ты покраснела. Сказав, он скрылся в ванной комнате. А я осталась наедине с сильным желанием сделать какую-нибудь гадость этому невыносимому парню. Чувства подталкивали меня на исполнение этого желания, однако разум твердил, что хуже станет только мне. Придя к согласию с разумом, я наряду с тяжелым вздохом вспомнила о еще одном своем желании, которое появилось у меня во время прослушивания, когда пел Сацуки. Мне хотелось попросить у него переписать ноты музыки, написанные к сочиненной мной песне, и попытаться исполнить их и на фортепиано, и на виолончели. На первом музыкальном предмете хотелось намного больше, чем на втором, на котором я превосходно играю, поскольку с фортепиано у меня всегда возникали не только сложности, но и серьезные проблемы. А потренироваться никогда не поздно. «Вряд ли этот злобный демон разрешит мне переписать ноты», — пришла к выводу я, хмуро покосившись на дверь ванной комнаты. Поэтому больше не мешкая, я стала бессовестно, в быстром темпе перебирать тетради и листы бумаги в двух ящиках, а не на самом столе, так как предположила, что музыка к песни записана в нотной тетради. Но беда состояла в том, что из ящика я извлекла таких две толстых, идентичных друг другу тетради. Одна была сильно потрепана по краям, поэтому я положила ее обратно, а вторую стала пролистывать с конца. Просматривая ноты, я мысленно представляла, как они должны звучать при исполнении. В ванне зашумела вода… Перевернув еще одну страницу, я вздохнула с облегчением. Нужная мне музыка значилась под названием «Top Star Revolution (песня)». Достав из кармана чудом не забытый телефон, я быстро сфотографировала ноты, закрыла тетрадь, вернула на место, предварительно там поправив все предметы, и закрыла ящик. Сунув телефон в карман, я встала с корточек и облегченно выдохнула. Практически сразу же мой взгляд на столе приметил ранее незамеченный, лежавший в самом углу скомканный желтый лист очень светлого, почти белого цвета. С непонятным ощущением аккуратно, словно это было нечто хрупкое, я взяла его и развернула. Узнав свои корявые иероглифы, я поджала губы и так сжала лист, что ногти проделали с двух сторон по одной полукруглой вмятине. Мне стало настолько гадко не только на душе, но и на сердце, что я готова была позволить высвободиться беззвучным слезам. Глаза действительно сильно защипало, а к горлу подступил ком. Я никогда не плакала по пустякам, да и плакала-то редко, считая слезы проявлением слабости, однако сейчас была готова тихо расплакаться, потому что в груди защемило от обиды. Я едва ли не всю себя вложила в каждую строчку этой песни. Я вымотала себя, не жалея, и постаралась, не рассчитывая на какую-либо благодарность, ради того, чтобы песня понравилась Сацуки: я подошла к пробному прослушиванию серьезно и не желала подставить своего партнера, каким бы он бессердечным засранцем не был. А Шиномия просто мой труд скомкал и забросил в дальний угол… Лучше бы сразу выбросил… Дверь со стуком открылась. Сацуки вышел. В целом все выше описанное произошло не больше, чем за минут шесть. — Тебя разве не учили — не копаться в чужих вещах? — недовольно и сердито сказал Сацуки, подойдя ко мне. Он попытался забрать у меня листок, но я обрывочным, слегка нервным отошла назад, заведя руку, держащую песню, за спину. — Дело в том, что это не твоя вещь, а моя, — с оскорблением, раздражением и тщательно скрываемой частичкой подавленности сказала я, подняв на него глаза. И спросила осуждающе и даже печально: — Если тебе не нужна была моя песня, почему она до сих пор валялась у тебя на столе? Шиномия безразлично взирал на меня, словно то, что происходит, его совсем не касается, а уж тем более — не имеет никакого значения. — Резонный вопрос, — мрачно и с некоей агрессией, в малой степени присутствующей в голосе, ответил Сацуки; и так же, но уже с грубой резкостью добавил: — Действительно. Мусор надо выкидывать. Я не успела среагировать на его молниеносные действия: он развернул меня, вырвал листок из рук и перед моим лицом разорвал его на мелкие части. Выкинув их, он вернулся обратно. — Ну что, теперь ты довольна? — язвительно уточнил Шиномия. Я обратила на него полный потерянности и опустошенности взгляд, который точно описывал то, что творилось у меня на душе в данный момент, криво, бессильно и грустно с болью улыбнулась и покинула комнату. Вернув в уборную принадлежности для уборки и переодевшись, я сообщила директору об окончании работы и, больше не говоря ни слова, под настороженный взгляд Саотомэ, — насколько могла судить по собственным ощущениям, нежели по глазам мужчины, всегда скрытым за стеклами очков, — удалилась из кабинета. Остаток дня, — поскольку я в одного занималась уборкой на этаже, то закончила только в четвертом часу, — я провела за игрой на виолончели, чтобы хоть как-нибудь отвлечься от терзающих меня неприятных мыслей.