Поющая принцесса

Прошло два месяца. За это время в моей жизни произошло достаточное количество перемен. Во-первых, отношения с Хидзирикавой Масато улучшились: я впервые встретила человека, с которым чувствовала себя комфортно и спокойно и с которым могла говорить открыто и свободно, не скрывая своих истинных чувств, эмоций. Обычно сидя напротив озера, мы могли болтать часами обо всем, что только приходило — в основном ко мне — в голову. Когда, найдя меня в библиотеке за столом с книгой в руках и оторвав от чтения, Масато вернул тетради, пробывшие у него больше одного дня, мы долго обсуждали мои творчества, исправляя ошибки или в некоторых местах переделывая музыку и тексты песен; он оказался замечательным критиком и советчиком. На следующий день после этого он попросил меня сыграть и спеть одну из моих песен, которая более всего ему понравилась. Поборов в себе легкое волнение и смущение, я дала согласие только во второй половине дня. На мой мини-концерт, состоявшийся в репетиционной танцевальной комнате, пришли все из нашей компании, даже, как ни странно, Дзингудзи Рен. Мне было очень приятно, что всем понравилось… Во-вторых, я стала хорошо общаться с Сё — недавний инцидент, вызванный недопониманием, благополучно был исчерпан, — хотя по большей части (не всегда, конечно) мы препирались или спорили, а, учитывая взрывной характер шляпника и экспрессивность его голоса, о темах наших разговоров знала чуть ли не добрая половина Академии… и директор — тоже. Потому что просторные коридоры, в которых даже шепот казался громким, имели отличную звукопроводимость. Так что мне и Сё пару раз выпал шанс, стоя в кабинете Саотомэ, выслушивать его нравоучительные речи. В-третьих, я успела столько завуалированных гадостей наговорить Дзингудзи Рену, не перестававшему «подкатывать» ко мне, впрочем, как и ко всем остальным девушкам, что он стал относиться ко мне и разговаривать со мной пренебрежительно, — я не обращала и малейшего внимания на это. В-четвертых, я несколько раз видела, как Томотика весело и непринужденно о чем-то увлеченно разговаривала с Оттоей Иттоки, который, в свою очередь, не выглядел обремененным обществом моей подруги. Однажды, прогуливаясь, я увидела, как, сидя в беседке возле озера, рыжеволосый делился написанной песней и музыкой с Сибуей, играя ей на гитаре. Подруга в этот же вечер забежала ко мне в комнату и, переполняемая счастьем, стала рассказывать о происшедшем. И тогда я поняла: ее любовь к этому парню — настоящее, серьезное чувство. В-пятых, я могла себя поздравить с успешно выполненной задачей: с Шиномией Сацуки я не то чтобы не перемолвилась словечком, но и не встретилась взглядом. Он мелькал в поле моего зрения настолько редко, что я могла сосчитать такие моменты по пальцам одной руки, — и это было несомненным плюсом. А о причине того всплеска злости у Сацуки в столовой я так до сих пор ничего не узнала, успев забыть… Утро началось не совсем удачно. Телефон, звук на котором я забыла выключить, зазвонил на занятии, — нет, даже не так, — заорал на весь кабинет, заставляя Хьюгу-сенсея проглотить первую часть начатого предложения. Заметив высветившейся на дисплее номер корейской больницы и одновременно зажав динамик, заглушая звук, я неподдельно умоляюще обратилась к учителю: — Извините. Можно выйти? Это очень важно. Видно было, что Хьюга Рюя намеревался меня отчитать, но все же, недовольно нахмурившись, он кивнул, — и я вылетела из кабинета, шумно отодвинув стул, чудом не снеся парту и едва не хлопнув дверью. Дрожащими руками я нажала на кнопку ответа и поднесла телефон к уху. — Здравствуйте. Вы Мизуки Изанами? — спросил спокойный женский голос по-корейски. — Д… да, — выдавила я, переходя на этот язык. — Что-то… случилось? — Голос оборвался, сердце глухими, медленными ударами отдавалось в груди. — Ваша мама сейчас в больнице. — Мне пришлось облокотиться о подоконник: ноги стали как будто ватными. Пальцы сильнее сжали телефон. — За целый день она не приняла лекарства, и у нее случился сердечный приступ. Соседка, которая была у нее в это время дома, сразу же позвонила нам. — Как моя мама? — выкрикнула я, начиная дрожать всем телом. — Не беспокойтесь, — все также спокойно сказала женщина. — С ней все в порядке. Она просила не звонить вам и ничего не говорить, но врач посчитал, что вы обязаны знать. Вы можете ей позвонить через несколько часов… Я оборвала звонок. Рука, в которой был зажат телефон, безвольно повисла, другой же я закрыла лицо и сжала веки так сильно, чтобы глаза не стали красными от подступивших слез. «У нее случился сердечный приступ… а меня не было рядом… я даже не знала… Что если бы она умерла?.. Что бы тогда было?..» Эти мысли сделали только хуже. У меня появилось острое желание собрать вещи и лететь домой. Но… в таком поступке не было смысла: на пороге дома мама заверила бы меня, что чувствует себя просто отлично, поцеловала бы в щеку и отправила бы обратно в аэропорт. Мне пришлось взять себя в руки: нужно было возвращаться в кабинет, нацепив маску спокойствия, чтобы шляпник, — а впоследствии и все остальные, — не стал закидывать меня вопросами. Отключив звук на телефоне, я тихо вошла в кабинет и села за парту, успев уловить неодобрительный взгляд сенсея. Оставшаяся часть урока проходила в нервном конспектировании лекции Хьюги Рюи и жадном поглощении его речей, — таким образом я старалась абстрагироваться от терзающего меня волнения и невыносимого желания позвонить матери. Но женщина сказала, что с мамой можно связаться только через несколько часов, а мне так хотелось услышать ее голос, удостовериться в том, что она действительно в порядке! У мамы была ишемическая болезнь сердца, из-за которой возникала сильная отдышка, но вот сердечный приступ произошел впервые. Когда мы были на осмотре у врача, он сказал: «Не дай Бог, госпожа Мизуки, чтобы у вас болезнь не протекала остро, в виде инфаркта миокарда». Эти слова вызвали во мне страх и, как следствие его, пристальное внимание к самочувствию мамы и постоянное беспокойство, особо обостряющееся тогда, когда я не находилась с ней рядом. Все учебные дни я старалась подавить в себе паническое беспокойство, отвлекаясь на менее важные свои проблемы и стараясь их сделать более существенными (например, моя неадекватная реакция на разорванный лист с текстом написанной мной песни, — хотя действительно было немного обидно, — или оскорбления Шиномии Сацуки), зная, что мама принимает лекарства, помогающие ей на время избавиться от боли. Но сейчас я не могла избавиться от мысли: что если болезнь стала протекать остро и мама была в шаге от смерти, а я ничего не знала о ее состоянии? Немного успокаивало то, что женщина заверила меня, что с мамой все хорошо… — Мисс Мизуки, — сказал сенсей, остановившись у моей парты и сердито смотря на меня, — вы находитесь явно не здесь. Есть что-то поважнее моих лекций? Мне захотелось подняться и, смотря ему прямо в глаза, крикнуть: «Представляете себе: да!» Однако я вовремя одумалась и, подняв на него глаза, как можно более сдержанно ответила, почти копируя аристократичный, привитый с воспитанием спокойный тон Хидзирикавы: — Нет. Просто я вдумчиво записываю вашу лекцию. Хьюга Рюя с еле уловимым скепсисом хмыкнул и продолжил занятие. Курусу, повернув голову в мою сторону и захватив мой взгляд, послал мне глазами немой вопрос, чуть сдвинув на переносицу брови. Ответом ему послужило мое действие: я уткнулась в тетрадь, снова принимаясь за конспектирование. Все же расспросов мне не избежать. Спасибо Хьюге-сенсею! После этого занятия в коридоре меня нагнал Сё. Я внутренне заняла оборонительную позицию. Но, к счастью, шляпник не стал лезть в мою личную жизнь: все же за неделю хорошего общения он сумел понять, что мое личное пространство должно оставаться личным. — Ты уже придумала аранжировку и песню для записи? — спросил Курусу. Пару дней назад Хьюга Рюя сообщил нам о записи песни в студии звукозаписи, принадлежащей Саотомэ и находящейся в центре города. В этом принимают участие только те, кто прошел пробное прослушивание. Песня будет записана на отдельный диск, но не для распространения, а как практическая деятельность студента. Однако в музыкальной карьере она будет играть не последнюю роль. Помимо этого Саотомэ будет присутствовать на записи. — Почти: песню осталось только дописать, — ответила я. — В Академию по приглашению директора приедет группа, чтобы помочь студентам в этой работе. Курусу резко остановился, схватил меня за руку и увел в сторону, к окну. — Какая группа? — ошарашено уставился он. — Ты вообще о чем? — О музыкальной группе, конечно, — удивленно сказала я. — Они будут участвовать? — Да. — Обалдеть! — воскликнул Сё, сияя от предвкушения. Но его счастливый вид быстро угас, — парень снова стал серьезным и с подозрением, сузив глаза, пострел на меня: — А ты откуда знаешь? — Вчера случайно услышала, когда проходила мимо учительской, — созналась я и шепотом, чтобы никто не подслушал (а-то мало ли!), добавила: — Группа выступит исполнителем музыки, а также согласиться в определенных частях песни на совместное исполнение, если так было задумано изначально, или на подпевку одного-двух участников. Один участник — это вокал, гитара лирика, хор, второй — клавишные, композиция, аранжировка, третий — бас-гитара, а четвертый — ударные. Курусу смотрел на меня с чуть-чуть приоткрытым ртом и большими глазами. Когда я закончила речь, он сомкнул губы, вернул своим глазам нормальный размер и поморгал, чтобы отойти от шока. Придя в себя, он насмешливо изогнул одну бровь, улыбнулся и спросил: — Ты уверена, что подслушала именно случайно? — Я сказала, что о приезде группы я случайно услышала, — тонко намекая, ответила я. Курусу усмехнулся, уловив намек. — Тогда, думаю, завтра нам сообщат, — сказал он. Мы стали спускаться. Миновав последнюю лестницу, мы повернули к внутреннему двору Академии. Я остановилась и достала из кармана пиджака телефон. Сё мгновенно затормозил и обернулся. — Мизуки, ты не идешь? Разве не хочешь сообщить Дзингудзи «чудесную» новость? — спросил он, искренне удивившись. Да, на реакцию Рена на упомянутую «радостную» весть мне уж очень хотелось посмотреть. Я, конечно, не желала ему ничего плохого, но все же… — Ты иди — я подойду попозже: мне нужно сделать важный звонок, — отозвалась я. Шляпник кивнул и скрылся за дверью. Уйдя с прохода, я нажала на контакт «Мама» и прижала телефон к уху. Долгое время не было ответа. Я начала беспокоиться, что слишком рано позвонила и мама еще спит. Но через пару мгновений она ответила. — Привет, доченька. — Голос у нее был слабый и тихий. — Привет. С тобой все хорошо? Ты как себя чувствуешь? — взволнованно спросила я, испугавшись при звуках ее голоса. — Не беспокойся, я еще поживу. Меня скоро выпишут, как только мое состояние придет в норму, — заверила мама. — Может, мне лучше приехать? Может, мне лучше быть с тобой? — Что за глупости! — Возмущение было искренним и твердым, но лишенным характерной для нее силы. — Думаешь, из-за своей болезни я позволю тебе на полпути бросить мечту? Ну, знаешь ли! Я рожала не для того, чтобы мой ребенок портил себе жизнь! — Наступила пауза; в такие моменты я предпочитала молча выслушать маму. Она тяжело выдохнула и наставительно прибавила: — Лучше кинь все силы на учебу, а не на беспокойство обо мне, — а затем «отключилась». Подняв брови, я с легким удивлением посмотрела на дисплей телефона, вздохнула, закатив глаза, и улыбнулась. «Все, как обычно», — мысленно усмехнулась я, положив телефон обратно в карман, и вышла во внутренний двор Академии. Отоя Иттоки, Хидзирикава Масато и Шиномия Нацуки репетировали совместный танец под зажигательную музыку, льющуюся из магнитофона, стоящего на траве. Курусу стоял возле Нанами и вместе с ней наблюдал за танцем, еле заметно пританцовывая. Я подошла к ним. — Не нашел Дзингудзи? — спросила я. — Нет, — ответил Сё, не отрывая взгляда от танца. — Но, судя по всему, он сюда точно придет. Я не собираюсь за ним бегать по Академии. Подтекст я уловила: раз здесь Нанами, то Рен точно появится. Проследив за взглядом шляпника, я поняла, что сам танец его мало занимает, занимает только один из танцоров — Нацуки. Он внимательно следил за каждым его движением и, кажется, старательно подавлял улыбку, потому что уголки губ «рвались» своевольно подняться вверх, растянув губы в незапланированной улыбке. Да уж, как все сложно. По видимому, Сё и Нацуки испытывают друг к другу то сильное чувство, которое глубже обычной симпатии, но каждый из них думает, что это не взаимно. «Им обоим только пинка дать бы под мягкое место, — и все само собой разрешиться», — размыслила я. Когда танец подошел к своему завершению, рыжеволосая во все глаза, с неподдельным восхищением смотрела на парней. — Ну как вам наш танец? — спросил Нацуки, позади которого усердно потягивался Отоя, расслабляя спину. — На следующей неделе просмотр, — прибавил Иттоки. — Надеюсь, мы пройдем. Сё успел только рот открыть, тоже желая высказаться, но Нанами его опередила. — Так зажигательно! — воодушевленно начала девушка, а в ее золотистых глазах засветился тот свет, говорящий об искренности эмоций и слов. — Я аж пританцовывала! Уверена: вы сдадите экзамен! — Здорово! — мгновенно «загорелся» рыжеволосый ее уверенностью, повернувшись к Шиномии, который в ответ ему улыбнулся. — Не радуйтесь раньше времени, — сказал Хидзирикава с присущим ему реализмом. — Вы все еще не попадаете в ритм. Вам практиковаться и практиковаться. С одной стороны, я была с ним согласна, а с другой… в парнях поубавилось уверенности и прибавилось, думается мне, кратковременного упадка. — Что-о-о ж… — вяло протянул Иттоки. — Будем практиковаться, — уныло вторил ему Нацуки. — Ага… — поддакнул первый. Я решила хоть как-нибудь разрядить обстановку. И не нашла ничего лучше, кроме… — Отоя-кун, а где Томотика? — поинтересовалась я, меньше всего желая знать о месте ее нахождения. Но одно было ясно: у нее определенно были важные дела, иначе она ни за что не пропустила бы возможности посмотреть на танцующего гитариста. Которого, тем более, любила до невозможности. Иттоки заметно, — по крайней мере, для меня уж точно, — покраснел и опустил смущенный взгляд в землю, словно я спросила его о чем-то неприличном. — Она хотела прийти, но не смогла: репетирует песню, — почти что выдавил парень. Его реакция заставила меня кое-как сдержать добродушную усмешку, нестерпимо желающую распластаться на губах. Разрядила я ситуацию, ага… — Сё-тян, а ты что здесь делаешь? — спросил Нацуки, вплотную, лицом к лицу подойдя к… другу, да. Курусу слегка скривился и отступил назад, всем видом выказывая протест против нарушения его личного пространства. Наверное, именно поэтому он перестал так усердно лезть ко мне с расспросами и помощью там, где она не требовалась и которой к тому же я не просила. — Да мы с Мизуки надеемся увидеть тут… кое-кого, — туманно ответил шляпник, отойдя в сторону, поближе ко мне, будто бы я могла его защитить. Ко мне подошел Масато. Мне странно было видеть его таким предельно серьезным, да и к тому же я давно заметила, что при своих друзьях он ни разу не улыбнулся. Даже при Нанами Харуке, хотя она была ему далеко не безразлична. — Написала аранжировку и песню? — просил он. — Музыка готова, а вот текст нужно еще дописать и проработать, — ответила я. — А у тебя как? — У меня уже давно все готово. — Как песня называется? — «Knocking on the Mind»… Кстати, я все забывал спросить: как ты назвала ту песню, которую сочинил Шиномия Сацуки? — «Weiss Flügel», а которую пишу сейчас — «Wahrheit». Она несколько мрачная, но я не хочу сочинять лирику: не мое это… А ты ведь лирику предпочитаешь? — Да, она мне ближе… Хидзирикава хотел еще что-то добавить, но прервал сам себя, устремив хмурый взгляд на появившегося и облепленного восторженными девушками Дзингудзи Рена. Он держал в руке нежно-розовую розу и рассуждал, кому же ее подарить. Какая-то девушка стала упрашивать вручить цветок ей, на что длинноволосый блондин ей ответил томным голосом: «Хорошо, но только если очаруешь меня», чем вызвал счастливое восклицание всей толпы. — А он мастак на подобного рода слова, — высказался Отоя. — Дзингудзи Рен… — стал разглагольствовать Нацуки. — Наверняка, богиня любви от него без ума. Как же Нацуки ошибался. Богиня любви не удостаивает своей благосклонностью тех, кто не умеет любить, а только украшает свои слова яркой пустой мишурой, сплетенной из фальши. Ведь даже в его поведении нет и капли искреннего чувства. — Глупости, — бросил в сторону Хидзирикава, после чего, посмотрев на Нанами, объявил: — Итак, за дело. Я и Сё отошли, чтобы не мешать репетиции танца, периодически почти синхронно бросая выжидательные взгляды в сторону Дзингудзи. Харука присела возле магнитофона, сжимая в руках лист. — Начнем с начала? — спросила она. — Нет. Давай лучше с третьей фразы. — Масато подошел к ней, присел рядом и указал: — Вот отсюда. Надо отработать этот момент. — Ладно, — улыбнулась Нанами. На наше с Курусу счастье, Дзингудзи сдвинулся с места и стал подходить к собравшейся компании. — О, и когда ты успел сблизиться с Козочкой, Хидзирикава? — медленно, с расстановкой спросил Рен и остановился напротив Нанами. Масато поднялся, нахмурившись и смотря на соседа по комнате полунеодобрительно, полураздраженно. Харука же только удивленно хлопала глазами. — Я с ней повязан крепкой нитью Судьбы еще с первой нашей встречи, — продолжал заливать Дзингудзи. Он подошел к рыжеволосой, заставил подняться, взяв ее за руку, и протянул розу. — Хорошо, что ты здесь. — Нанами, ошарашено глядя на парня, механически приняла цветок, а Рен добавил: — Я как раз искал спутницу для прогулки по берегу моря. — Что? — мгновенно разволновалась Нанами. — Прямо сейчас? — Ну да, — подмигнул Рен. Волнение в девушке поднялось с удвоенной силой. — Э-э-э!.. У меня сейчас урок, который нельзя пропустить. А потом занятие по фортепиано и композиции… — Она понурила голову, расстроившись, что не может согласиться на предложение парня. — Он с тобой заигрывает, — холодно сказал Хидзирикава, успокоив Нанами. — Нельзя верить ни единому его слову. — И как у тебя язык повернулся? — спросил Дзингудзи, скосив глаза на Масато, а затем, полуобернувшись к собеседнику, с улыбкой прибавил: — Но отрицать не стану. — Хидзирикава на это лишь сузил глаза. Мне надоело наблюдать за этим представлением. Поэтому я слегка ткнула Курусу в бок, чтобы он оттаял, и подошла к Рену. Тот с подозрением и пренебрежением, — в связи с некоторыми событиями это было конечное его отношение ко мне, — обратил на меня внимание. — Не хочу портить тебе настроение, Дзингудзи… — сказала я, — но ты когда песню сдашь?.. — Или позабыл, что Хьюга-сенсей обещал наказать тебя, если и на этот раз ничего не напишешь? — добавил шляпник. — Да неужели? — насмешливо ответил длинноволосый, задрав нос. — «Да неужели?» — ухмыляясь, передразнил его Курусу, и возмущенно воскликнул: — Да я своими ушами слышал! — А вы что же, работаете посредниками? — саркастично поинтересовался синеглазый блондин. — Или так нравится лично сообщать мне о моих мелких проблемах? Ни я, ни Сё не успели ничего ответить, поскольку недалеко раздался голос учителя, окликнувший Дзингудзи Рена. Хьюга Рюя неторопливо направился в нашу сторону. — Хьюга-сенсей, — немного пораженно констатировал факт шляпник. — Кажется, кому-то влетит, — задумчиво пробормотала я, оценив выражение лица учителя, которое не излучало доброжелательности, напротив — было не столько серьезным, сколько суровым. — Приветики, Рюга-сан, — фамильярно поздоровался Рен, ошибочно считающий, что ему все позволено. — Прогуливаешь занятия и домашние задания не сдаешь, — проигнорировав обращение своего ученика, сказал Хьюга Рюя, продолжив более твердо: — Будешь и дальше дурака валять, церемониться не стану, — он указал на парня пальцем, — мигом вылетишь отсюда. — А? — только и смогла расстроено выдать Харука. — В… вылетит?! — опешил Курусу, явно не ожидавший такого. — Реально? — не меньше поразился Отоя. Масато, Нацуки и я — единственные остались спокойными и, по возможности, равнодушными. Ну, по крайней мере, мне было точно как-то все равно, вылетит Дзингудзи или останется и дальше учиться. Конечно, из-за не самых лучших отношений с этим парнем и по причине скверного характера, я склонялась к первому варианту как более привлекательному. Для меня, естественно. Про остальных, за исключением Нанами, ничего не могу сказать. А насчет Хидзирикавы сомневаюсь: у него такой вид и взгляд, что определить точно не получиться. А вот Рену, судя по его высокомерному и наглому взгляду, было безразлично, а если судить по легкой улыбке — то к тому же еще и абсолютно. — Рюга-сан, — подошел к нему Рен, — леди не любят ворчунов. Хьюга-сенсей нахмурился еще больше. — Не зазнавайся, Дзингудзи, — предупредил он. Длинноволосый стал удаляться. Тогда сенсей развернулся и бросил ему в след: — Я вполне серьезно! Чтобы завтра после занятий сдал мне песню! Иначе вылетишь из этой Академии, понял?! Дзингудзи только показал ему прощальный знак рукой. Хьюга Рюя, раздраженно тцыкнув, направился в противоположную сторону. «Да-а-а… хамства и самоуверенности у него хоть отбавляй, — подумала я. — Хотя, если ему дать добротного напутствия, может, из него и выйдет что-нибудь стоящее… Например, хороший певец…» Хотелось озвучить свои мысли, но я благоразумно оставила их при себе, частично представляя, как отреагируют на мои слова остальные. И не потому, что я опасалась их реакции, отнюдь, — просто не было желания разъяснять им смысл моего мнения по поводу ситуации этого юбочника… Прозвенел звонок. Попрощавшись с остальными, мы с Сё бегом отправились в кабинет: получение выговора от сенсея, итак порядком разозленного, — малоприятное событие. На занятие Дзингудзи снова не явился. Хьюга Рюя неделю назад перестал открыто реагировать на это (скорее всего, давая парню шанс): решение-то он уже принял и, думается мне, не так давно, просто, — что весьма вероятно, — его терпению пришел конец, и он предупредил саксофониста… После занятия, — а оно было последним у нашей группы, — я отправилась к себе в комнату с целью взять виолончель, две тетради с аранжировкой и текстом песни и пробыть в репетиционной комнате до тех пор, пока не завершу работу. Зайдя в комнату, я чуть не упала, наступив на что-то, что заскользило под ногой по полу. Убрав ногу, я в недоумении подняла сложенный вдвое, не просто потрепанный, а истерзанный, словно его зверски пытали, лист бумаги. Развернула и прижалась спиной к двери, чтобы от накрывшего меня шока не осесть на колени. Светло-желтый лист, помятый до невозможности, по кусочкам склеенный скотчем, являл собой текст песни, иероглифы которой во многих местах были непонятны из-за разрывов. Я была поражена. Широко распахнутые глаза бесцельно, хаотично блуждали по строкам. Я просто не могла поверить. Кто мог это сделать?.. Сацуки?.. Шиномия Сацуки?.. Но это было полным бредом!.. Мое сознание отказывалось рисовать картинку того, как он достает из мусорной корзины разорванные части и за столом, с особой тщательностью склеивает скотчем… да так аккуратно!.. Прежде чем мои чувства несколько поутихли, я вспомнила, что нужно дышать… хотя бы через раз. — Что за?.. — опустив руки и уставившись в окно, спросила я у комнаты. И это был только один из немногих вопрос… Как он пробрался в женское общежитие, когда там на входе сидит охрана? Хотя — о чем я? — ему такое провернуть уж точно труда не составит. Тогда… Как он узнал номер моей комнаты?.. Нет, раз плюнуть! Томотика могла с радостью, — а может, и со страха, — сказать (хотя я бы тоже в таком случае знала), или Курусу Сё (пригрозил сбросить его с крыши — про фобию знаю, да — и дело сделано), или брат, на худой конец… Нет-нет, все не то!.. Самый важный вопрос: ЗАЧЕМ ему тратить время на такую бессмыслицу?.. — Надо его найти. И даже моя гордость не отговорит меня от поисков зеленоглазого демона, — вслух сказала я. — Любопытство-то сильнее. Положив в чехол с виолончелью тетради и восстановленный в письменном виде текст песни, я перекинула чехол через плечо и отправилась на поиски. Но, к счастью, гордость во мне все же заговорила, и я решила поискать Сацуки вокруг Академии и только в тех местах, где была большая вероятность с ним столкнуться и где он мог бы предаться полному уединению. Не найду — не велика потеря. Мое любопытство перебесится — и успокоиться, и тогда мне будет параллельно на мотивы поступка этого парня. Я обошла почти все более-менее укромные уголки, но ни в одном из них Шиномии не обнаружилось. Небо озаряли тусклые лучи солнца, любопытство сдало позиции, да и я решила все же заняться делом, а не разбрасываться временем впустую. Идя обратно к центральному зданию, я увидела Нанами, копошащуюся в кустах, что-то старательно, с завидным упорством в них выискивая. Когда я к ней подошла, девушка вынырнула из зелени и положила найденное в ладонь. — Привет. Ты чего делаешь? — поинтересовалась я слегка удивленно. Харука поднялась и отряхнулась. — Привет, — как всегда светло улыбнулась девушка. — Я собираю обрывки песни, которую Дзингудзи-сан порвал и которую должен был сдать Хьюге-сенсею. Песня очень красивая. — Ну и зачем ты собираешь обрывки бумаги? — искренне не понимая, спросила я. — Склею их сегодня, а завтра отдам восстановленную песню Дзингудзи-сану. Не хочу, чтобы его выгнали из Академии, — честно ответила Нанами. — Ведь написанная с душой, чувством и эмоциями песня — отражение того, кто ее написал, она хоть и частично, но раскрывает человека и дает другим немного его понять. Рыжеволосая слегка улыбнулась и сжала в ладошке кусочки текста. После ее слов в моей голове как будто что-то щелкнуло. Я внезапно вспомнила, как однажды сказала Ичиносэ Токии, что если человек поет или играет, ничего не вкладывая в свое исполнение, то музыка или песня автоматически становится пустой, пресной, неэмоциональной. Конечно, принцип написания песни (музыки) несколько отличается от ее исполнения, но чтобы сочинить действительно достойную композицию или достойный текст нужно лучше понять, о чем хочешь написать, и прислушаться к собственным чувствам, эмоциям, ощущениям… Кажется, я начинаю понимать, почему Сацуки так поступил. Возможно, его гордость понесла существенный урон, но он чувствовал, что поступает правильно… Какой бы он сволочью не был, а сказать ему «спасибо» следует. — Нанами, ты мне очень помогла, — призналась я, впервые по-настоящему ей улыбнувшись. Она собиралась задать вопрос, но я пронеслась мимо нее, направившись быстрым шагом в основной корпус. Завтра же на перемене перехвачу Шиномию и поблагодарю его. И даже его язвительные комментарии по этому поводу не изменят моей признательности. На этаже, где располагались репетиционные комнаты, за поворотом я столкнулась с Дзингудзи Реном. Первое, что я заметила, был от хорошего удара след в углу рта. — Кто это тебя так? — спросила я, когда мы, не обмолвившись и словом, обошли друг друга. Рен обернулся и усмехнулся. — Недовольство и вспыльчивость, — с контекстом ответил он. Мне не пришлось долго соображать. В Академии есть только один человек, способный заехать кулаком по лицу наследника корпорации Дзингудзи. И нет, это не Сацуки. Хотя мог бы, если бы синеглазый блондин его каким-нибудь образом довел до крайней степени раздражения. Да только двигать челюстью после удара Шиномии он бы не мог. Так что, это был Хидзирикава Масато. Но что такого сделал Рен, чтобы вывести из себя постоянно спокойного и уравновешенного брюнета?.. Прокручивая разные варианты развития событий, способных привести к подобному результату, я выбрала репетиционную комнату, из которой не доносилось ни звука. Вошла и захлопнула дверь. Развернулась, вздрогнула и застыла от неожиданности. Шиномия Сацуки собственной персоной сидел в расслабленной позе на подоконнике, одну ногу выпрямив, а другую — согнув в колене, на которой покоилась тетрадь. Несмотря на внешнюю расслабленность, лицо у него было раздраженно-сосредоточенное: по-видимому, его вдохновение решило взять незапланированный отпуск. Но он решил так просто не сдаваться. Я подошла к парню, который, полностью погруженный в себя, ничего вокруг не замечал. — Хоть клещами тяни вдохновение, оно упрется — и не объявится, — сказала я, для начала больше ничего путного не придумав, даже простое «Привет» не пожелало слететь с языка. Сацуки повернул ко мне голову и окинул мою фигуру недовольно-вопросительным взглядом, словно вовсе не понимал, по какой причине я решила с ним заговорить. Поэтому я поспешила добавить: — Я тебя поблагодарить пришла. — С чего вдруг? — выгнул бровь парень. Для большей убедительности я достала склеенный по частям лист с текстом песни, развернула его и сунула почти в лицо блондину. — Вот с чего. Или, скажешь, это не ты сделал? — Ну, я, — предельно безразлично отозвался зеленоглазый демон и небрежным движением руки убрал от лица лист. — Дальше-то что? Его выразительный взгляд и безучастный тон заставил меня растеряться. Я потеряно смотрела на парня и не знала, что ответить. — Э-э-эм-м-м… Спасибо?.. Мне… приятно, — наконец, выдала я, но получилось как-то скомкано и неуверенно. И тут я запоздало осознала, что благодарю его вообще-то зря. Что видел он мою благодарность в одном месте. Что сделал он это не потому, что совесть заела, и не потому, что понял мои чувства или что-то в этом духе. Что… — Тогда иди радуйся жизни и лови бабочек, — хмыкнул Сацуки, послав меня в более-менее вежливой форме, и уткнулся в тетрадь, показывая, что дальше замечать меня не намерен. Не принял «спасибо», — ну и черт с ним! Я решила узнать ответ на другой интересующий вопрос. — Тогда по какой причине проделал такую немаленькую работу? — спросила я с нажимом. — Причина — мой брат, — Сацуки скривил губы. — Порой он умеет «промывать» мозги… — Он перевел на меня прищуренный, крайне раздраженный взгляд, будто бы я была причиной всех его проблем. — Что-нибудь еще? — Нет, — мотнула я головой. — Но все равно спасибо. — Коротко улыбнувшись, я покинула репетиционную комнату, оправившись на поиски другой, уже точно пустующей. Отыскав таковую, с роялем, я положила чехол на стоящий у окна стул, достала из него все необходимое содержимое и села за рояль, повернувшись к нему спиной, и закрепила ногами виолончель. Подумала, что нужно купить в городе шпиль, который отсутствовал, когда мне мамина подруга подарила этот музыкальный инструмент… Я уже взяла смычок и прикоснулась ей к струнам, собираясь для начала полностью проиграть аранжировку, но… «Кстати, а каким образом Нацуки уговорил на такой поступок своего брата?» — всплыл в голове любопытный вопрос, заставив руку замереть, а меня — задуматься. Я себе примерно представляла, как он мог это сделать: судя по тому, как выразился Сацуки, Нацуки просто-напросто причитал без умолку о его поступке, под конец настолько сильно достав брата, что тот не выдержал и согласился на его предложение. — Да уж, — усмехнулась я. — Похоже, Сацуки-сан слишком любит своего брата, чтобы не отправить его куда подальше. А ведь мог… Ну, ладно! — Я встряхнула головой, освобождаясь от ненужных мыслей. — Надо закончить песню! Перестав заострять внимание на теме, отвлекающей от самого главного, я проиграла аранжировку, не смотря на ноты в лежащей рядом тетради, и спела под нее часть песни. Получилось намного лучше, чем я от себя ожидала. Удовлетворившись полученным результатом, я вернула виолончель в чехол и расположилась за роялем как за рабочим столом: положила на закрытые клавиши тетрадь для текстов. Подперев голову рукой, в полголоса я напевала песню, постукивая ручкой в такт ее звучанию и одновременно с этим додумывая продолжение. Буквально через полчаса песня была готова к полному исполнению. Она действительно получилась мрачноватой, но лирику писать я не могу и умею, — пробовала, ничего не вышло, — она всегда получалась сухой и черствой. Хотя песня, сочиненная для Шиномии Сацуки, вышла неплохой… наверное, потому, что ее исполнение было на высшем уровне… Пару раз отрепетировав «Wahrheit», я сложила все в чехол. Посмотрела в окно: солнце медленно погружалось за горизонт, а небо окрасилось в закатный цвет. Внезапно мне кое-что вспомнилось. Взяв нотную тетрадь, я пролистала ее и отыскала переписанные ноты зеленоглазого демона. Пробежалась по ним глазами, переместила взгляд в окно и села за рояль. Открыла клавиши, поставила нотную тетрадь. Руки замерли над клавишами, а взгляд зацепился за ноты. Я так хотела попробовать сыграть их, но не представлялось возможности. А сейчас мне было страшно… страшно от того, что пальцы вновь сведет судорогой и мне придется проколоть место спазма булавкой, закрепленной на рубашке… Я выдохнула, закрыв глаза. «Главное — не напрягать пальцы…», — всплыла наставительная мысль. Немного успокоившись, я начала неторопливо играть, посматривая на ноты. Музыка выходила рваной, нужный ритм и темп отсутствовал, да и к тому же я почти автоматически пропускала все самое сложное. Когда в пальцах начало возрастать напряжение, я, словно обжегшись, отдернула руки от клавиш. Встряхнула ими и опустила на колени. Вновь посмотрела на ноты. — Слишком сложно и быстро, — вздохнув, вынесла вердикт. А ведь мне так понравилась музыка. Вот же!.. Хотелось еще раз попробовать сыграть, но я понимала, что у меня ничего не выйдет: низкий уровень игры на таких музыкальных инструментах и проблема… хорошо, что я не напрягаюсь, когда играю на виолончели. — Да и черт с этой музыкой! — отчаянно крикнула я, с громким ударом закрыв клавиши. Поднялась. Скрипнула дверь. Я перевела на нее раздраженный взгляд… и мгновенно остыла: на пороге стоял Хидзирикава Масато и немного удивленно взирал на меня. — Я проходил мимо, как вдруг услышал крик, а после — удар, — сказал Масато, словно оправдываясь. — Ты как? Выглядишь неважно. — Жить буду, — ответила я куда-то в сторону, обхватив предплечья руками и сжав рубашку: пальцы до сих пор немного подрагивали, вызывая неприятные ощущения. Хидзирикава подошел, со скепсисом посмотрел на меня, а затем на тетрадь. Его глаза на секунду расширились, а затем он снова посмотрел на меня. — Я уже закончила, так что комната, если нужно, в твоем полном распоряжении, — протараторила я, от волнения ничего другого не придумав. Я потянулась за тетрадью, но Масато мягко перехватил мою руку, несильно сжав запястье. Я перевела на парня полный возмущения и вопросительного удивления взгляд. — Не можешь ее сыграть? — полувопросительно, полуутвердительно сказал он. Я выдернула руку из его руки, снова начиная злиться… На себя. — Да, — подавленно выдавила я. Села. Не смотря на парня, запальчиво продолжила, не в силах себя остановить: — Я тебе как-то говорила, что почти не умею играть на инструментах, подобных этому, а способна более-менее исполнить только один сложный этюд. Когда учила его, настолько старалась, что даже перестаралась: как недавно выяснилось, повредила мышцы пальцев так, что сильное напряжение в них вызывает сначала ноющую боль, а затем — судорогу, обездвиживая… Врач сказала, что это последствия дефицита магния, но моя проблема в другом… тело ведь никогда не забывает потрясений как моральных, так и физических… Эта музыка мне очень понравилась, и я решила научиться играть ее. Проблема даже не в том, что она выходит у меня ужасно, а в том, что мне просто страшно… что если повреждение дойдет до того, что я не смогу двигать пальцами и не смогу играть на виолончели… ведь напряжение может быть вызвано не только музыкальным инструментом… Я до боли закусила губу и закрыла лицо рукой, стараясь не заплакать… не заплакать от бессилия. Одна единственная, но большая проблема, могла уничтожить мою мечту! И только сейчас я это осознала… Масато сел рядом и осторожно, ободряюще положил руку мне на плечо. — Изанами, — спокойно и мягко позвал он (он назвал меня чисто по имени? без именного суффикса?), — я не способен помочь тебе с твоей травмой, но могу помочь тебе в исполнении этой музыки. Я подняла глаза на Масато. Никогда бы не подумала, что собственное имя, произнесенное с таким спокойствием и мягкостью, и сам голос парня, полный нежного тепла, способны в мгновение ока утихомирить во мне начавшие бушевать чувства… Я кивнула. Он убрал руку с плеча и открыл клавиши. — И как ты мне поможешь? — Вопрос прозвучал по-детски наивно. Хидзирикава слегка улыбнулся, скосив на меня взгляд. — Сыграю ее для тебя. Я внутренне немного напряглась: его слова прозвучали несколько… странно, что ли. И эта улыбка… Я снова подумала о том, что никогда не видела, чтобы Масато, находясь в нашей веселой и шумной компании, хоть раз улыбнулся… даже не то чтобы тени — намека на улыбку не было. А мне он улыбается довольно часто… Может, я как-то нелепо-смешно выгляжу? Или что-то в этом роде. Ведь ничего, кроме такого предположения, на ум больше не пришло… В конце концов, я решила не задумываться над этим, а просто слушать музыку и наслаждаться ею. Хидзирикава действительно играл потрясающе. Музыка лилась плавно, ритм и темп были полностью соблюдены, руки парня двигались по клавишам с невероятной для меня быстротой, а сам он, судя по всему, успевал, кинув взгляд на ноты, запомнить пару строк. Я заворожено следила за его игрой и заворожено слушала музыку, нежную и одновременной сильную и быструю. Каждый ее звук, казалось, был полон той невероятной силы, которая способна не только разрушать, но и защищать. И нет, эта сила принадлежала не Масато: он лишь передавал ее. Как и тогда, когда я слушала Сацуки, исполняющего мою песню, меня начали переполнять разные, сильные эмоции, а невероятная, приятная энергия начала распространятся по всему телу, заполняя каждую клеточку. Сердце снова стало биться едва ли не ритмом музыки… и, по моим ощущениям, я улыбалась до невозможности довольно и чуточку сумасшедше… Когда я начала потихоньку приходить в себя, музыка уже не звучала, да и в комнате стояла почти абсолютная тишина. Я открыла глаза и встретилась взглядом с синими, ясными глазами Масато. В них отражалось что-то, что невозможно описать словами, что-то, похожее на умиление, такое мягкое, теплое чувство, как недавно звучавший его голос, когда он пытался меня успокоить… Я резко одернула себя, рывком возвращая с небес на землю, — подумала, что выгляжу чересчур глупо и смешно. Что бы я ни говорила, а мнение не слишком, но близких людей мне не безразлично… — Что? — недовольно пробурчала я. — Ничего. — Масато постарался подавить легкий смех в голосе и, кажется, старался воздержаться от улыбки: уголки губ немного подрагивали, выдавая его намерение. — Просто ты выглядела забавно. — Он все же не сдержался и добро усмехнулся, на что я нахмурилась. — Ты всегда так реагируешь на понравившуюся музыку или песню? — Нет, — ответила я. — Только если она вызвала во мне положительные сильные, будоражащие чувства и приятные ощущения. — Ты сегодня сказала, что лирика — это не твое, — неожиданно посерьезнев, сказал Хидзирикава. — Но песня, сочиненная для Шиномии, именно лирическая. И вышла она у тебя очень красивой, хоть и метафоричной. — Песня зависит и от того, как ее исполнят. Я ошибочно думала, что Шиномия Сацуки сделает ее мелодичной, плавной, хотя рассчитывала на его темперамент, написав песню так, чтобы ее без труда можно было сделать ритмичной, сильной, взрывной, с бурей эмоций и чтобы в нее можно было вложить неистовость и пылкость. — Я говорила так же серьезно, как и Масато, но, взглянув на парня и уловив в его взгляде недоумение, я поспешно застенчиво прибавила, похоже, слегка покраснев: — Извини. Я немного увлеклась… Просто… выдала то, что было раньше в мыслях… — Я совсем не против этого, — ответил он, закрыв клавиши. — Мне приятно, что ты мне доверяешь. И, хотя он говорил ровно и спокойно, я начала сильно нервничать. Поэтому я быстро положила нотную тетрадь в чехол, застегнула его и перекинула через плечо, чувствуя, как нервное напряжение возрастает едва ли не с каждой секундой. Повернулась. — Ладно, я пойду, а-то уже довольно-таки поздно, — сказала я сдержанно, но дружелюбно. — Еще поужинать надо. Хидзирикава поднялся. — Ты права. Тогда до завтра. — Ага. До завтра. Мы вместе вышли из репетиционной комнаты, но разошлись в разные стороны: я — к лестнице, ведущей к выходу, а он — к лестнице, ведущей наверх. Оставив вещи в комнате, я вновь отправилась в основное здание Академии, в столовую, работающую до девяти; я успевала: сейчас было только восемь. Заказав еду, я села за стол. Народу было не так много: ведать, большая часть уже поужинала. Неторопливо кушая, я задумалась. Сегодня Масато, по моим меркам, вел себя предельно странно… Точнее говорил по-странному. Немного… романтично?.. Нет, помотала я головой, это я уже чего-то надумываю. Я умею «накрутить» себя так, что смогу увидеть то, чего на самом деле и не существует вовсе. Я ведь до последнего считала, что для меня и Сацуки возможно стать неплохими друзьями, но ошиблась. И с Хидзирикавой — точно так же. Придумываю какую-то романтическую чушь, нервничаю из-за того, чего нет, а потом порчу хорошо складывающиеся отношения. Верно. Так и есть. Масато просто хорошо, по-доброму ко мне относится, принимает меня такой, какая я есть на самом деле, ведь при нем я не надеваю многочисленное количество «масок», а веду себя естественно, потому что чувствую себя в его компании спокойно и уверенно. Он искренен со мною, доверяет мне и иногда может, как и я высказаться, если сильно «накипело», правда в сухой, лаконичной форме, но все же… И я стараюсь делать для него то же самое, все же иногда чувствуя неловкость и начиная извиняться. Но, несмотря на то, что общаемся мы недолго, я порой чувствую, что мы намного ближе (духовно, естественно), что он понимает меня лучше, чем кто бы то ни было. Даже лучше, чем Томотика. Я и представить себе не могла, что смогу найти человека, способного понимать меня и принять меня со всеми моими недостатками… и что этим человеком окажется парень. А сейчас своим воображением я едва не разрушила нечто очень важное и ценное, появившееся в моей жизни, то, чего мне так не хватало: спокойствия, когда нахожусь с ним рядом, уверенности и полного доверия, когда разговариваю, и искренности… — Не против, если я составлю тебе компанию? Я оторвала взгляд от поверхности стола и устремила его на Нацуки. Незамедлительно вернула свое сознание из мира размышлений в реальность и кивнула. Поставив поднос, Шиномия сел напротив меня и принялся за еду. Я тоже вспомнила о ней. В голову почти сразу же влетела заманчивая мысль: «А почему бы сейчас не спросить? Как раз подходящий момент. И лишних ушей нет». — Это, конечно, не мое дело, — начала я, привлекая внимание парня, — но, раз ты без спросу влез в мои проблемы, — намекая, продолжила, — то мне хочется узнать: по какой причине Сацуки-сан, мягко говоря, вспылил тогда в столовой? Нацуки заметно помрачнел, — из чего я сделала вывод, что спросила о чем-то не очень приятном и очень личном, — и положил палочки поверх тарелки. В его светло-зеленых глазах одновременно отразилась и серьезность, и легкая грусть. — Сацу уже давно знает, как я отношусь к Сё-тяну, — каким-то слабым голосом сказал блондин. — Мой брат не против таких отношений, но и не поддерживает их. Он посоветовал, чтобы я перестал валять дурака и, наконец, признался, потому что наши нынешние отношения выглядят настолько по-идиотски, что по мне лечебница плачет, и потому, что когда-нибудь я сорвусь и не только мне, но и Сё-тяну мой срыв выйдет боком. Конечно, сказано это было в более грубой и прямолинейной форме, свойственной для него… Но, как бы это не звучало, он был прав абсолютно во всем. Теперь Шиномия выглядел крайне подавленным, что жалко было смотреть. — Так в чем проблема? — спросила я. — Почему не признаешься? Я понимаю, что это трудно, но в твоем случае это — единственный вариант, какими бы его последствия не были. — Сё-тян… — начал Нацуки, не смотря на меня, — он ненавидит такие отношения… он ненавидит таких… людей… Как я, по-вашему, должен ему признаться? — Он поднял глаза. — Сказать о своих чувствах, чтобы хотя бы и такие «идиотские» отношения исчезли? Я и ему причиню боль, и себе… Не знаю, что при таком раскладе он сделает, но одно я знаю наверняка — для него я навсегда перестану существовать… Понимаешь? Блондин сжал пальцы в кулак, словно заключая в них сдержанность и смирение. В его глазах не стояли слезы, — к слову сказать, и в голосе их не было, — его глаза приобрели «стальной» оттенок, за которым, как и за всеми остальными взглядами, тщательно скрывалась невероятная боль и глубокое отчаяние. Мне стало немного жутко. Я даже не предполагала, насколько сильно страдает Нацуки из-за своих чувств и насколько сильно их переживает… К несчастью, он не видел, как Курусу сегодня во время репетиции танца на него смотрел… — Прости, — искренне сказала я. — Думаю, ни Сацуки, ни я не правы, потому что на самом деле не понимаем тебя… Наверное, и для него, и для меня ваши отношения выглядят слишком просто… Шиномия сначала выглядел до невозможности удивленным, после чего мягко, как может только он, улыбнулся, а в его взгляде отразилась не наивная доброта. — Спасибо, Нами-тян, — полным невыразимой благодарности голосом ответил Нацуки. — И тебе не за что извиняться. Я не злюсь ни на брата, ни, тем более, на тебя. Может, вы действительно много не понимаете, но каждый из вас все равно по-своему прав. И, хотя он улыбался, я чувствовала, с какой грустью звучали его последние слова, и вообще, зная о его чувствах к другу, я видела то, что он тщательно скрывал и что не видели остальные. Так и со многими знаниями, когда человек видит и понимает гораздо больше остальных. В этом и есть весь страшный недостаток знаний, делающий человека несчастным, ведь знания не всегда, — настолько, насколько возможно редко, — приносят счастье… — Лучше не слушай своего брата, а сделай так, как считаешь нужным. И когда посчитаешь, что пришло время, — завершила я разговор. Я доела свой ужин, попрощалась с Нацуки и вернулась в женское общежитие. Быстро сделав все вечерние процедуры, я отклонила предложение Сибуи прийти в ее с Харукой комнату и поболтать. Почитав книгу примерно с полчаса, я поняла, как устала за сегодняшний день. Положив ее на стол и выключив свет, я легла в постель, даже, по обыкновению, не став читать перед сном лекции и заданные из учебников параграфы. Укутавшись в одеяло и перевернувшись на бок, лицом к стене, я подумала о том, что знания действительно не приносят счастья, потому что, узнав об истинном положении Шиномии Нацуки, я, помимо всех остальных чувств и эмоций, отчетливо чувствовала угнетающую меня грусть, а еще больше я волновалась о маме. С этим «темным» сгустком я закрыла глаза и уснула беспокойным сном. ______________________________________________________________________ Извиняюсь, что главы выходят только раз в месяц, но быстрее писать я не могу: не из таких я авторов.) И еще: жду ваших отзывов и... я улетаю на две недели в Турцию, поэтому глава будет печататься еще медленнее, но все же будет! ;)