Поющая принцесса

Дорогие читатели, прошу, оставляйте отзывы, (положительные, отрицательные, маленнькие, большие), не ленитесь, мне ведь очень важно ваше мнение! Мне вновь стало ужасно плохо. Плохо морально. Как будто меня полили грязью и втоптали ногами в землю… хотя в моем случае втоптали словами. Я брела по тропинке к учебному корпусу, переступая медленно, словно что-то силой удерживало меня. Я шла, обхватив себя за предплечья, и смотрела вниз стеклянным взглядом. В голове было пусто, стояла густая, беспросветная, молчаливая тьма, съедая мысли или заглатывая только-только зарождающиеся. Ничего не хотелось. Абсолютно. Не понимаю, почему сказанное Сацуки настолько сильно «задело» меня так, что мое сознание мгновенно закрылось от внешнего мира и перестало воспринимать все, что происходит вокруг. Возможно, это своеобразная защитная реакция организма на сильное потрясение… Но ведь то были всего лишь слова, которые можно и не воспринимать в серьез… никак не воспринимать. Так почему же?.. Бездумно я опустилась на скамейку и, не переставая себя обнимать, бесцельно смотрела вперед, не в силах прийти в себя и адекватно оценить ситуацию. Наверное, за день слишком много произошло всего и сразу. А еще Томотика хочет получить от меня совет… — Нами-тян, — услышала я словно доносящийся издалека голос и сквозь пелену, защитным слоем оградившую физическое восприятие внешних раздражителей, ощутила легкое прикосновение к плечу; затем оно стало более настойчивым, а на третий раз — меня грубо потрясли. Как безумная, я подскочила с места и ошарашено уставилась на Нацуки, перепугавшегося не меньше меня. Он хлопал глазами непонимающе, обеспокоенно и испуганно. — Нами-тян, ты хорошо себя чувствуешь? — с легкой дрожью в голосе спросил парень через некоторое время. — Я тебя увидел, когда прогуливался, и даже издалека смог заметить твое чуточку невменяемое состояние. — А, — выдавила я единственный звук, на который была способна, и начала медленно, но верно выходить из морального и подсознательного оцепенения. — Все в порядке, — на автомате сказала я фразу, которой пользовалась только в тех случаях, когда мне было действительно плохо или эмоциональное состояние приближалось к этой отметке. Нацуки недоверчиво покачал головой, мягко усадил меня обратно на скамейку и опустился рядом. Он выглядел серьезно и озадаченно, что не соответствовало его натуре любителя всего миниатюрного и милого. Хотя я все же его плохо знаю: мало ли, что может скрываться под такой натурой, учитывая характер его брата… нет, не просто брата, а брата-близнеца. — Может я и кажусь странным, но это не значит, что я вовсе не замечаю настроения своих друзей, — сказал Нацуки немного недовольно. — И да, Сё очень разговорчив, — прибавил с улыбкой умиления, проскользнувшей по его губам и скрывшейся в уголках рта. — Не нужно строить из себя психолога, — резко ответила я и поднялась, намереваясь быстро избавиться от его общества. Но парень схватил меня за запястье и вновь усадил обратно, желая продолжить начатый и почему-то важный для него разговор. — Может, все-таки выслушаешь? — с надеждой спросил Нацуки. Я хмуро посмотрела на него и закатила глаза. — Ладно. Начинай допрос, — не стала сопротивляться, так как сил на сопротивление совсем не осталось. — Я не стал бы все выпытывать у тебя, помимо твоей воли, если бы это напрямую не касалось моего слишком прямолинейного братишки, — сообщил Нацуки. Когда мои глаза немного расширились от удивления, а брови недоуменно-вопросительно взметнулись вверх, он кивнул, подтвержденный в собственной догадке. — И что он тебе сделал? Или сказал? — Не надо разгребать мои личные проблемы, — Выражение лица стало непроницаемым, а голос — безапелляционным и «стальным». — Тебя это никак не касается. — Очень даже касается, — сказал блондин решительно, слегка нахмурившись. — У моего брата есть много неприятных черт характера, потому что он по своей натуре бунтарь. Однако они вовсе не означают, что он плохой человек. Напротив, я мог бы даже с абсолютной уверенностью заявить, что он тот человек, которому можно доверить собственную жизнь, если, конечно, он сам решит взять на себя такую ответственность… Так что произошло? Я не узнавала Нацуки. Похоже, когда речь заходит о Сацуки, он переключается в другой режим. У меня даже сложилось впечатление, что таких «режимов» в запасе у него несколько, практически на все случаи жизни. Только вот к Сё он выбрал очень сложный подход… Мне пришлось почти дословно пересказать наш недавний диалог с Сацуки. Когда я закончила, Нацуки легко, весело и задорно рассмеялся, сверкая насмешливыми светло-зелеными глазами. — Чего смешного? — буркнула я, весьма недовольная такой реакций на мой совсем не смешной рассказ. Как оказалось, несмешным он являлся только для меня. — Прости, — перестав смеяться, извинился блондин. — Просто понимаешь, моего брата чаще всего очень серьезно воспринимают только тогда, когда в его словах напрочь отсутствует серьезность. Конечно, бывает это не всегда. Но твой случай именно такой. Так что не принимай близко к сердцу все, что он тебе наговорил из каких-то личных побуждений. — Тут он задумался, устремив взгляд мимо меня, и задумчиво, рассуждающе прибавил: — Сацуки не составит труда вывести из себя так, чтобы он в порыве гнева или злости мог разнести окружающие его предметы, а-то и все помещение. Хотя, когда он просто в бешенстве, он становится скуп на эмоции… Это крайне редкое явление… Нацуки окинул меня каким-то странным взглядом, отчего мне стало совсем не по себе. У меня сразу же появляются неприятные ощущения, когда меня оценивающе рассматривают, как занимательный музейный экспонат или с научной точки зрения необыкновенный объект. — Так. Хватит, — четко и раздельно сказала я, хлопнув ладонями по коленям, и поднялась, выдернув парня из размышлений. — Меня нисколько не интересуют сложные переплетения в характере твоего брата, — и добавила более мягко, с тронувшей губы улыбкой: — Но спасибо. Теперь мне стали безразличны все его слова, отнесенные в мой адрес. И сам он — тоже… Увидимся, Нацуки-сан. Коротко улыбнувшись еще раз, я двинулась дальше, изменив курс своего изначального маршрута, который был до встречи с Сацуки, — отправилась в библиотеку. Мое желание переметнулось на зарубежную классику XIX столетия. Музыка Шиномии может подождать. К тому же я не совсем уверена, что вообще смогу ее сыграть: она сложна для моего посредственного уровня. Поэтому остаток дня я провела с книгой в руках, удобно расположившись за столом в читательском зале Академии, являющемся по совместительству шикарной библиотекой невероятных размеров. В комнату я вернулась, когда сквозь темнеющие толстые облака, плотно обволакиваемые багряное небо, пробивались лучи заходящего солнца, и по той простой причине, что меня библиотекарь начал выпроваживать из библиотеки, сопровождая мое выдворение из помещения ворчливым желанием пораньше вернуться домой. Я не настаивала и покорно, безмолвно покинула хранилище литературных трудов. Как только я приняла душ и переоделась в домашнюю одежду, не успев даже взяться за фен, в дверь, судя по характеру удара, настойчиво и нетерпеливо постучали. Недовольная таким стечением обстоятельств: когда приходят совершенно не во время и мешаю довести начатое до конца, я открыла дверь. На пороге стояла Томотика, по виду настроенная очень решительно. — Проходи, — разрешила я войти и закрыла за ней дверь на замок. Сибуя разулась и расположилась поперек на моей кровати, вытянув ноги. Я села рядом по-турецки и выжидательно посмотрела на нее. — Насчет чего ты хотела спросить у меня совета? — поинтересовалась я, замечая, что она тщательно подбирает слова. Подруга еще с минуту помолчала. — Это насчет Харуки, — предупредила Томотика. Я почему-то совсем не удивилась, хотя предполагала, что она собирается поговорить либо про отношения с Оттоей (которые пока не сдвинулись с мертвой точки в романтическом плане), либо о моих проблемах, существование которых мне редко удается от нее скрыть, несмотря на то, что я отлично увиливаю от их обсуждения. — Тогда выкладывай, раз пришла, — равнодушно сказала я, безразлично пожав плечами. — Все равно, когда дело касается Нанами Харуки, я не смогу ничем помочь. Ты уж извини. Сибуя движением руки отмахнулась от моих слов, состроив недовольную гримасу и чуть-чуть поморщив носик. Мое высказывание не возымело на нее должного эффекта. — Значит, вот что… — положила начало своему повествованию подруга. — Когда я вместе с Иттоки-куном вошла в кабинет, неся документы в папках, Нанами, остолбенев, стояла на выходе и неотрывно смотрела на исписанную доску. На ней было написано: «Бездарь, поступившая благодаря связям. Она даже ноты читать не умеет! Нанами Харука вызывает подозрение!»… Как так можно, Нами?! — возмущенно, с гневом в дрогнувшем голосе воскликнула подруга; брови сдвинулись на переносице, а в глазах зажглись и разгорались искры недовольства. — Как они могут утверждать то, о чем не знают! Это просто свинство! Да, Нанами не знала нот, но она за один день научилась их читать! Она столько сил приложила, чтобы не подвести своего напарника! Она старалась выучить ноты как можно быстрее, чтобы не испортить Оттое пробное прослушивание!.. А когда Ринго-сенсей попросила ее сыграть на фортепиано и она села за музыкальный инструмент, все начали шептаться. Они давили на нее, — я это заметила. Не знаю, что с Нанами стряслось на самом деле, но она, негромко вскрикнув, схватилась за голову, зажимая уши ладонями, а затем выбежала так быстро, что я не успела ее остановить. — Томотика тяжело и горестно выдохнула, на секунду прикрыв глаза, а когда вновь обратила на меня уже спокойный взгляд, продолжила: — С тех пор я не видела Нанами до вечера. Нашла в одной из репетиционных комнат. Она стояла спиной к пианино, заведя руки за спину, словно что-то пряча от меня, и смотря на меня виновато. Я поняла, что она практиковалась, и сказала ей об этом, а еще от чистого сердца сказала, чтобы она не переживала из-за плохих слов. Нанами поблагодарила меня и ответила: «Но я уже забыла про них. Все хорошо». Она улыбалась, и это немного меня взбодрило … Я выслушала рассказ с завидным терпением, которым отличалась только по необходимости его использования. Должно быть, я бесчувственная, поскольку ничего из сказанного не затронуло чувствительных струн моей души. Мне было настолько все равно, насколько это вообще возможно. Наверное, потому, что ситуация была мне знакома, исключая только всеобщее мнение, изложенное мелом на доске, и перешептывание одногруппников, заполнявшее пространство кабинета. — И ты ничего не скажешь? — набросилась на меня с укоризной подруга, подавшись вперед. — Ты ведь обещала дать совет! — А что я должна сказать? — полюбопытствовала я, приподняв бровь, тем самым предавая словам больше вопросительного значения. — Как оказалось, разговор с Хидзирикавой Масато дал свои плоды. Нанами приободрилась и решила, не обращая внимания на поведение одногруппников, идти вперед… Поэтому-то я и не понимаю, чего, собственно, ты от меня требуешь. Томотика стушевалась. — Да… точно… — сконфузившись, неловко произнесла она, почесывая затылок и отведя взгляд в сторону. Но почти сразу же подруга едва ли не подпрыгнула на месте, подползла ко мне и, улыбаясь, жутко довольная, схватила меня за руки: — Спасибо тебе, Нами. Может быть чуточку грубо, но ты только сказала то, что я жаждала услышать. Мне стало еще легче. — Она освободила мои руки из плена и, пристально, с веселостью смотря мне прямо в глаза, прибавила: — Теперь я точно знаю, что Харука справится и у нее все получится. Подруга спрыгнула с кровати и поправила юбку и блузку. — Знаешь, Нами, — восхищенно начала она, — я не понимаю, как у тебя это получается, но ты так просто можешь достать человека и так просто можешь вознести его на седьмое небо от счастья. Поделишься секретом? — Она задорно подмигнула. — На данный момент я сказала то, что сочла нужным сказать. И делаю это практически всегда, если ситуация не вынуждает меня быть менее честной, чем хотелось бы, — несколько сухо ответила я. — На сегодня все? Последние слова являлись не вопросом, а вопрошанием с вкрапленной в него надеждой: внезапно я почувствовала себя до того усталой, что прямо сейчас могла бы завалиться на кровати и мгновенно «отключиться», не делая предварительных «обновлений» и «завершения работы». — Что случилось? — серьезно спросила Томотика, садясь напротив меня на край кровати. Казалось, на мою подругу снизошло прозрение, и пелена сначала беспокойства, а затем — радости спала с ее глаз. — Ты выглядишь не уставшей, а какой-то измученной. — Да, денек выдался трудным, — Я построила фразу так, чтобы она не вызвала нового наплыва вопросов. — Я очень сильно хочу спать. Когда ты отправишься в свою комнату, я тут же побегу в царство Морфея, несмотря на то, что сейчас только девятый час. Я слегка улыбнулась, чтобы подруга не подумала, что я пинками выставляю ее за дверь… хотя так оно и было. Сибуя все поняла, — она весело усмехнулась, пожелала мне приятных снов и под моим надзором скрылась в коридоре общежития. Я же, заперев дверь, высушила волосы и незамедлительно забылась сном. На занятиях и коротких переменах ничего необычного не происходило. Курусу Сё, ведать, обиженный после вчерашнего недопонимания, возникшего между нами, демонстративно игнорировал меня. Перемены я проводила либо в компании Томотики, либо, как ни странно, с Хидзирикавой Масато, с которым я довольно-таки быстро нашла общий язык. С Шиномией Сацуки я больше не пыталась заговорить: смысла никакого не было, да и после его оскорблений я зареклась, что ни при каких обстоятельствах и словом с ним не обмолвлюсь. Однако на первых двух занятиях периодически поглядывала в его сторону — он все так же во время урока не поднимал голову от нотной тетради, продолжая сочинять музыку, а на перемены уходил в неизвестном направлении. Но после я потеряла к личности парня всякий интерес: он слишком скрытный и замкнутый человек, а такие люди чаще всего вызывают у меня недоверие, отчего с ними становится тяжело общаться или даже находиться рядом: они безмолвно и отчетливо дают понять, что, хоть ты убейся, а ничего толкового от них не узнаешь, как бы ни старался…

POV Масато

Харуку, не явившуюся на первое занятие, я обнаружил в одной из репетиционных комнат, в которых стоял рояль. — Решила не идти на занятия и практиковаться? — спросил я, стоя у двери. — Хидзирикава-сан! — взволнованно произнесла Нанами. Выглядела она расстроенной и пришедшей в отчаяние. Посмотрев на меня с минуту, девушка потупила взор и завела руки за спину, скрывая. Внимательно смотря на ее грустное лицо и взгляд, полный почти панической безысходности, я спокойно произнес: — Со мной было нечто подобное, — сообщая, что я понял, по какой причине она тогда не смогла играть: из-за сильного страха пальцы сковывала неподвижность и легкая дрожь при попытках сыграть на фортепиано. — Э? — Харука подняла голову и вопросительно, но все же с оттенком грусти в ожидании посмотрела на меня. Я нахмурился, опустив взгляд в пол, словно проникая сквозь время, и продолжил: — В детстве я не мог есть в присутствии отца. Он был очень строгим, наши отношения не выходили за рамки главы семьи и наследника. — Перед глазами вырисовывалась ясная картина прошлого, которое, однако, мало чем отличалось от отношений между нами в настоящем. — Но и у тогдашнего меня были приятные моменты: рядом с нашим пожилым дворецким я забывал о горестях жизни. Это он научил играть меня на пианино. Когда я смолк, Нанами посмотрела на клавиши, будто бы тоже возвращаясь в прошлое. — Я в детстве не отличалась крепким здоровьем, — начала она. — Я воспитывалась бабушкой в деревне. Но… с ней было очень весело… Я подошел к фортепиано и, наклонившись, одной рукой заиграл мелодию. Нанами удивилась, как будто моя игра вызвала в ней приятные воспоминания… И присоединилась. Когда мелодия прервалась, я перевел на нее сосредоточенный взгляд — Ах! Сыграла, — пораженно пробормотала Харука, вновь удивившись, отчего ее золотистые глаза расширились. Но почти сразу, тихонько вскрикнув, она снова не могла пошевелить касающимися клавиш пальцами. Чтобы унять мелкую дрожь в скованных пальцах слегка дрожащей кисти и успокоить девушку, я накрыл ладонью ее руку. Нанами тихо вскрикнула от неожиданности. — Все хорошо, — твердо и убедительно сказал я. — Вспомни, как впервые играла на пианино. Она волновалась, — это было отчетливо видно по ее оживленному лицу. Но спустя всего пару мгновений, она прикрыла глаза и тихонько выдохнула. А я, почувствовав, что девушка расслабилась, убрал руку. Харука открыла глаза и начала играть. Я стоял в стороне и смотрел. За то короткое время, что звучала мелодия, в моей голове возникли вопросы: а как бы вела себя Изанами в подобной ситуации? что бы она чувствовала? как бы отреагировала на мое прикосновение к своей руке?.. Харука была доброй и наивной девушкой, Изанами же — полной ее противоположностью. Мне почему-то казалось, что Изанами не пришла бы в отчаяние, не расстроилась, не заволновалась и в ее глазах не читалась бы грусть, какая была в глазах Нанами, — она, скорее всего, села бы за фортепиано и не встала, пока пальцы не начали слушаться, пока не подавила страх. Я был в этом полностью уверен, как и в том, что мнение одногруппников, какое бы оно ни было, не взволновало бы ее так сильно, как взволновало Харуку. А еще я вновь сравнил Изанами с Харукой только теперь уже внешне: в отличие от Нанами, выделяющейся и приковывающей взгляд своей миловидностью, Изанами, хоть внешностью была и невзрачна, немного блекла, затмевала собой яркую и невероятно добрую рыжеволосую девушку. И Томотику Сибую — тоже. Несмотря на то, что внешне Изанами проста, хотя черты ее лица были приятны для взора, а явно крепкое телосложение и стройная фигура, непозволительно и неуклюже хрупкая, не выглядела совсем уж отталкивающе, в ее темно-синих глазах, поражающих своей глубиной, живостью и энергией, отражалась чувствительность души, искренность и прямота сильной и волевой натуры… Не знаю, сделал ли я правильные выводы о человеке, которого знаю всего ничего, но уверенность в собственных выводах не покидала меня. Все эти мысли пронеслись едва ли не со скоростью света… — Сыграла! — полурадостно, полупораженно произнесла Нанами и, поднеся раскрытые ладони чуть ближе к лицу, голосом, в котором слышались слезы, продолжила: — А ведь у меня пальцы дрожали, и я не могла ими пошевелить. — Ее глаза подернулись влагой. Она развернулась ко мне, воскликнула: «Хидзирикава-сан!», поднялась и в благодарность поклонилась: — Спасибо большое! Я отвел взгляд в сторону и сказал: — Раньше у меня не было мечты. Но… — Я посмотрел на Харуку. — Хочу, чтобы ты послушала. Я сел за фортепиано и заиграл, недавно написанную музыку, и запел песню, сочиненную вчера вечером. Как бы странно это для меня ни было, но передо мной возник образ темноволосой девушки с выразительными глазами, смотрящими на мир прямо и решительно, и очаровательной улыбкой, преображающей ее лицо, — девушки, которая поразила меня еще при первой — хоть и не очень приятной — встрече, несмотря на то, что я ее еще так мало знаю. У меня появилось ощущение, что я пою и играю вовсе не для Нанами, а для нее, будто вместо рыжего ангела она присутствует при моем исполнении. Мне даже хотелось, чтобы так оно и было: чтобы она стояла совсем рядом и с легкой улыбкой смотрела на меня и слушала… Что-то ощутимо и остро поднялось в моей душе, — так из спокойных морских просторов поднимается высокая волна, а затем низвергается с шумным всплеском, будоража некогда ровную водную гладь, делая ее мутной из-за встревоженных со дна песчинок, — и глухо отдалось в сердце. Какое-то смутное, еще пока неясное чувство пронзило меня своим острием, — руки дрогнули, пальцы с дрожью и резкостью надавали на несколько клавиш разом, создав короткий, режущий слух звук, и порывистым движением соскользнули. Песня словно бы встала поперек горла, мешая мне хоть что-нибудь промолвить. Я просто смотрел на белые клавиши, стараясь понять, что сейчас со мной произошло. — Хидзирикава-сан, — дотронулась кончиками пальцев до моего плеча Харука, отчего я испытал какое-то странное ощущение при воспоминании о том, как вчера, прощаясь, Изанами точно так же коснулась меня, — вы хорошо себя чувствуете? — Да. Я немного задумался, — будто очнувшись, спокойно сказал я, смотря прямо в глаза Нанами, и сразу же, чтобы хотя бы на какое-то время абстрагироваться от того ощущения, предложил, указав взглядом на ряд клавиш: — Не составишь компанию? — Конечно! — кивнув со светлой улыбкой, незамедлительно согласила девушка и села рядом со мной… На следующем занятии Харука пришла и, по просьбе Цукимии-сенсея, под удивленный ропот одногруппников смогла превосходно сыграть мелодию. Но, несмотря на мое безграничное уважение к этой девушке, на мое восхищение ей как незаурядной личностью, Изанами я считал более живой, более реальной и недосягаемой, чем Нанами; на ее фоне темноволосая девушка казалась мне сияющей звездой, пока еще не достигшей полного расцвета своей души… Я не понимал, по какой причине почти бессознательно сравниваю двух людей, настолько разительно отличающихся друг от друга. Со мной подобного никогда не случалось. Возможно, к такому почти что автоматическому сравниванию примешивалось нечто большее, чему разум упорно сопротивлялся и отказывался давать объяснение…

Конец POVа

На большой перемене я как можно быстрее оказалась в столовой, чтобы не встать в конце длинной очереди. Получив поднос с едой, я села за стол, где разместилась почти вся компания, исключая Дзингудзи Рена и Иттоки Отою; Сё и Нацуки мельтешили недалеко на заднем плане. — Всем приятного аппетита! — радостно сказала я, пребывая в доброжелательном расположении духа. — Что это с тобой, Нами? — спросила Томотика, в подозрении прищуривая глаза. — Ты прям светишься! — Мне еще не успели испортить настроение, — отозвалась я, принимаясь за обед. — Но, если хочешь, можешь попробовать. — Изанами-сан, — немного смещено обратилась Нанами, — это из-за того, что ты перестала общаться с Шиномией Сацуки? Краем глаза я заметила, как Масато странно напряженно коротко покосился на меня, все же не меняясь в лице, принимающем спокойное выражение, однако ставшее холодным. — Скорее всего, — пожала я плечами, стараясь говорить и выглядеть безмятежно, хотя обстановка от чего-то стала слегка угнетающей. — Кстати! — вспомнив про вчерашнее обещание, я воспрянула духом. — Масато-сан, я принесла тебе для оценки мои тетради. Я положила их напротив парня. Тетради были довольно-таки потрепанными и не показывали своим внешним видом серьезную творческую деятельность. — Спасибо, — улыбнулся Хидзирикава, посмотрев на меня. — Завтра же их верну. — А заодно и укажешь на возможные или явны ошибки, — в ответ улыбнулась я. Сибуя посмотрела на тетради, затем на Масато, а после — на меня. Подпрыгнула на месте, едва не бросив палочки в тарелку. — Э-э-э! А ну-ка погоди! — воскликнула она возмущенно. Поднялась, обошла стол и встала напротив меня, постав руки в боки, сердито, нахмурив брови смотря сверху вниз. — Почему ему ты дала свои тетради, а мне запрещаешь к ним даже прикасаться?! Это ведь ужасно несправедливо! — Подруга не кричала, конечно, но говорила достаточно громко. Харука в кулачек тихонько посмеивалась, а Масато улыбался уголками губ. Подхватив их реакцию, я тоже заулыбалась, едва сдерживая насмешливое хихиканье. Сложившаяся ситуация со стороны действительно выглядела забавно. — Чего по пустякам расходишься? — усмехаясь, спросила я. — Когда ты у меня просила тетради, я заканчивала песню и музыку к ней. А когда завершила, ты уже уезжала в Японию. Я даже в аэропорту тебе об этом сообщила. Ты еще тогда расстроилась, разве совсем не помнишь? Плечи и руки у Сибуи опустились, а на лицо легла задумчивость. Подруга, неотрывно и не мигая, смотрела на меня так, будто она смотрит сквозь пространство — настолько был погруженный взгляд. — Точно! — воскликнула она, щелкнув пальцами. — Я, знаешь ли, стараюсь не вспоминать неприятные или плохие моменты. — Не думаю, что это верное решение, — прокомментировал Хидзирикава, вслух излагая мои мысли, конечно, сформировавшиеся у меня в иной форме, более бестактной. Томотика взглянула на макушку парня, пожала плечами и села обратно за стол. Недалеко маячащие Сё и Нацуки вели отчаянную борьбу: Сё старался удержать своего друга, нацепившего на себя фартук и держащего непустой поднос, а тот, мило улыбаясь, старался продвинуться вперед, к нашему столику; шляпник, конечно, был маленьким и хрупким, но отнюдь не из слабых… — Кстати, Нанами, — прервала я возникшую тишину, — как у тебя дела в группе? Томотика мне рассказала про тот инцидент, когда ты не смогла сыграть мелодию, уже зная ноты. — Все хорошо, — улыбнулась Харука. — Сегодня получилось. Мне Хидзирикава-сан помог побороть страх. — А-а-а, так то был просто страх, — протянула я, вспомнив про свою проблему. — Ну, это не страшно. Хотя нужно уметь или учиться перебарывать себя, — почти что бормоча последние слова, проговорила я, подозрительно поглядывая на продвигающихся к нам двух блондинов: не зря же Сё столь упорно пытается оттащить Нацуки… — Изанами-сан, ты такая добрая и участливая! — сказала Нанами, одарив меня широкой благодарной улыбкой, такой же яркой, как солнце в жаркую погоду. Я едва удержалась, чтобы не скривить губы. Ну почему меня считают доброй и участливой, когда ни того, ни другого не на грош нет в моих словах? Это как-то немного напрягает. Или же Нанами Харука пытается в каждом видеть что-то хорошее и светлое? Да уж, мне бы так ко всем относится. Чаще я стараюсь в людях разглядеть совершенно противоположное, чтобы позже ничему не удивляться. Это происходит само собой, и я ничего не могу с этим поделать. Словно подобное отношение к окружающим что-то вроде врожденного заболевания, с «лечением» которого я не веду активную внутреннюю борьбу… Посмотрев на рыжеволосую, я через силу натянула мимолетную милую улыбку, а затем переключила внимание на все-таки подошедших Сё и Нацуки. И с их приходом шума в столовой стало намного больше. — Не хотите попробовать? — спросил Нацуки, протягивая поднос. Я с недоверием смотрела на его содержимое. Впрочем, я была не одна: Масато и подбежавший Иттоки явно разделяли со мной это чувство. — Не смей! — закричал рыжеволосый, помогая шляпнику вывести «пекаря» из столовой. — Да ладно вам, ребят! Я ведь девушек угостить хочу! — как всегда, мягко улыбаясь и беззлобно посмеиваясь, гнул свою линию Нацуки, не реагируя на их безрезультатные потуги. — «Ладно»?! — взвился, не в меру запыхавшийся и покрасневший, Сё. — Какое нафиг «ладно»! Я вчера чуть не отравился твоими кексами! — Нацу-кун, пойдем выкинешь свое кулинарное творение, — миролюбиво вещал Иттоки. — Ну, уж нет! Эту отраву надо сжечь, положить в пакет и закопать! Она даже в мусорке будет опасна! — не унимался шляпник. Оба парня из кожи вон лезли сдвинуть с места Нацуки и увести его куда подальше, но виновник создавшегося дуэта и на сантиметр не продвинулся. Наша, собравшаяся за столом компания смотрела на образовавшееся цирковое представление. Почему два неслабых парня не могли сдвинуть одного единственного, оставалось для меня загадкой. Хотя, возможно, природа не обделила силой и Нацуки. Шумиху взмахом руки прервал подошедший со спины своего брата Сацуки. Именно взмахом: он, раздраженный, выхватил поднос у Нацуки и согнул его книжечкой, сминая содержимое. Вокруг все замерло. Студенты и мы глазели в сторону трех парней. — Какого черта вы тут устроили? Живо заглохли, — сказал зеленоглазый демон спокойно, но зло, переводя взгляд с Нацуки на Сё и обратно. Шляпник заметно побледнел и съежился, крадучись заходя за друга, чтобы скрыться от ярких глаз. Нацуки хлопал ресницами и непонимающе смотрел на брата. Иттоки сделал опасливый шаг назад, хотя его как раз оставили незамеченным. — Ведете себя как пара полоумных придурков. Смотреть противно, — скривился Шиномия, видимо, действительно испытывая это чувство, ибо оно не выглядело деланно. По-моему, Нацуки потерял не только способность двигаться, но и дар речи. Он как-то упоминал, что старается держаться подальше, когда его брат злится или в ярости. Сацуки воззрился на остальных студентов, которые молча наблюдали за развернувшейся сценой. — А вы чего уставились? — Он спросил это таким тоном, что у всякого бы отпало желание смотреть. Как по щелчку в столовой возобновился гул. Сацуки вновь обратил взгляд на Нацуки и Сё. Сузил сверкающие неистовым огнем глаза и поджал губы в бессильной ярости. Внезапно для всех поднялся Хидзирикава и встал между двух братьев. — Достаточно, — сказал он спокойно и твердо. — Тема исчерпана, тебе не кажется? — Ты лезешь не в свое дело, — предупреждающе ответил Сацуки. Он обошел Масато, задев того плечом, и кинул поднос на стол — удар был сильным и звонким — Томотика с Харукой синхронно вздрогнули, испуганно глядя на второго Шиномию. Напоследок взглянув через плечо на Нацуки странным взглядом, в котором смешался гнев с осуждением, Сацуки направился в сторону выхода. Масато с еле заметным раздражением тсыкнул и удалился. Томотика и Харука не шевелились, все еще пребывая под впечатлением. Иттоки, редко моргая широкими карими с красным отливом глазами, шумно сглотнул и рухнул рядом со мной на стул, на котором ранее сидел Хидзирикава. Курусу позволил себе расслабиться и отойти от друга. От Нацуки веяло подавленностью; он стоял, опустив голову, челка закрывала глаза, не давая узнать об остальных переживаемых им эмоциях и чувствах. А я… А что, я? Я пила едва горячий зеленый чай. Сацуки мне столько гадостей наговорил и сделал, что я уже не удивлялась его чрезмерной прямолинейности. Нет, я, конечно, ценю это качество в людях…, но только в разумных количествах… Судя по состоянию Нацуки, могу лишь предположить, что брат высказал ему все, что можно. И его действие и слова были уж точно не из-за произошедшего. Скорее всего, ему просто нужен был предлог… Но это только мое мнение. — Простите, ребят, — сдавленно произнес Нацуки, убирая бывший поднос со стола. — Нацуки, ты чего? — удивленно спросил шляпник, во все глаза немного обеспокоенно смотря на друга, которого, могу поспорить, видел в подобном настроении слишком редко и поэтому начинал волноваться. Шиномия выдавил грустную, дрожащую улыбку, предназначавшуюся исключительно Сё, и тоже покинул столовую. Курусу обернулся, провожая его все тем же обеспокоенным взглядом. — Думаю, обед пора заканчивать, — подвела итог я, поднявшись. — Изанами-сан, что ты такое говоришь! — воскликнула Нанами, чуть нахмурившись. — Вот именно, Мизуки! — подхватила Сибуя, которая обращалась ко мне по фамилии только тогда, когда была очень сердита на меня. — Нельзя же так! — А почему нет? — флегматично пожала я плечами. — Несмотря на то, что я не переношу Шиномию Сацуки, он все же прав: это не наше дело, а их, — для определенного эффекта я большим пальцем указала на дверь. — … Исключая, конечно, Масато-сана. — Я согласен с Изанами-сан, — вяло одобрил Иттоки, подняв руку и покачав ею. — Все выглядело именно так. Хотя мне вначале показалось, что меня убьют на месте. Я подошла к поникшему шляпнику и прошептала: — Знаешь, тебе лучше тоже не лезть. Целее будешь. Я сказала это, исходя из оценки его характера. Зная Сё не совсем хорошо, но достаточно, предполагаю, что он, несмотря на страх перед Сацуки, все равно бы влез между двумя братьями-близнецами. Оставив поднос и попрощавшись с девчонками (Курусу и Иттоки к тому времени не оказалось на месте, а Томотика и Нанами быстро доедали обед), я отправилась в кабинет. После того как я вошла, через некоторое время прозвенел звонок. Сацуки за партой не оказалось. Курусу был на месте — значит, принял во внимание мои слова. После занятий я заскочила в библиотеку и взяла томик новелл Томаса Манна, которого мечтала почитать еще в школе, но времени все никак не хватало. Добравшись до скамейки, стоявшей под сенью дерева у тропинки, напротив купающегося в закатных лучах озера, я устроилась поудобней и углубилась в зарубежную классику. Прошло, судя по моему временному ощущению, не больше получаса. От книги меня отвлекли два знакомых голоса. Я подняла голову и посмотрела в сторону, с которой до меня долетали голоса. Со своего положения я смогла разглядеть Хидзирикаву Масато и Нанами Харуку, стоящих на берегу озера, а недалеко от них — внимательно наблюдавшего за ними Дзингудзи Рена. По-моему, рыжеволосая девчушка покорила сердце не только серьезного и спокойного аристократа, но и любителя женского внимания, причем последнего покорила явно не как легкое увлечение. — Кажется, назревает любовный «треугольник», — пробормотала я, усмехнувшись, и вновь переключилась на интересные и философские произведения, решив не отвлекаться на внешний мир как максимум час. Несколько минут я посвятила проблематики новеллы, а потом в голову начали лезть посторонние мысли: мне было интересно, с чего вдруг Сацуки так «вскипел» и набросился не только на Нацуки, но и на Сё, подтекстом показывая, что причина его гнева кроется в личном недовольстве… хотя «недовольство» — это еще мягко сказано. Я никогда не поощряла себя за любопытство, наоборот, относилась к нему слегка отрицательно, с легким подозрением, особенно когда оно относилось к проблемам других людей, проблемам, никаким образом со мной не связанным. Для меня такое любопытство — повод влезть в чужие дела, которые в большинстве случаев не пойдут мне на пользу. Поэтому и сейчас я решила не совать нос туда, где мне его могут без зазрений совести оторвать, а немного подождать: Нацуки разговорчивый, когда «наболит», сам все расскажет. — Привет, — сказал подошедший Хидзирикава и сел рядом. Я вынырнула из своих размышлений, перестав пялиться в страницы книги затуманенным взглядом, и обратила глаза на парня. — Привет, — откликнулась я, загнув угол страницы и закрыв книгу. — Ты сегодня разрядил неприятную ситуацию. Учитывая, что был высок риск заезда кулаком по лицу, твое действие можно назвать подвигом. К счастью, Масато улыбнулся на своеобразную форму комплимента, которого многие побоялись бы назвать таковым. Что поделать, я люблю столь двусмысленно изъясняться, что зачастую большинство видит в таких вот моих выражениях оскорбление. Тон голоса почему-то редко кто учитывает. Томотика была из числа тех, кто не воспринимал всерьез даже мои самые грубые высказывания. Я вообще редко прибегаю к цензурным оскорблениям и то только тогда, когда меня доводят до крайней точки и нормальные слова сами собой вылетают из головы. Теперь появился еще и Масато… — Думаю, что Шиномия-сан — тот, что без очков — находился не в том состоянии, чтобы учудить подобное, — ответил Хидзирикава. — Я вообще не понимаю, по какому поводу он навел столько шуму… Нацуки-сан и Сё-сан почти всегда себя так ведут, — он уже должен был к этому привыкнуть… — Да какая разница, — отмахнулась я, противореча самой себе. — Это их личные проблемы — вот пускай между собой и решают… Кстати, а что за страх был у Нанами? — Я перевела тему, потому что разговоры о Шиномии Сацуки мне были неприятны. — Я не могу точно сформулировать ее причину, но понимаю, — сказал Масато. — Когда я был маленьким, я не мог спокойно есть в присутствии отца — руки не слушались и дрожали. То же самое происходило с Нанами… А ты… ты когда-нибудь испытывала страх или ужасную неловкость перед родителями? — Его взгляд стал очень внимательным и сосредоточенным. — Нет, — призналась я. — Я домой всегда приходила под вечер, а иногда и под поздний вечер. Недавно приготовленный или разогретый ужин всегда стоял на столе, а мама ждала моего прихода и никогда не ужинала без меня. Хотя она по большей части упрекала меня, постоянно находя для этого причины, хотя я разрывалась между школой и различными работами, чтобы покрывать ее кредиты и долги и покупать еду (за квартиру мама платила сама), я ее очень любила и люблю, потому что мы друг друга отлично понимаем и она всегда желала мне только лучшего. Однажды за ужином она положила передо мной брошюру Академии Саотомэ и сказала, что это мой шанс воплотить мечту в реальность (как она узнала о моей мечте, осталось для меня неразрешимой загадкой). Я решительно отказалась, заявив, что ни за что не оставлю ее одну и что боюсь за ее здоровье — вдруг произойдет инфаркт, а ведь об этом никто не будет знать. Но ей было наплевать на мои причины: втайне от меня она накопила денег на авиабилет, а потом сказала, чтобы я отправила заявление в Академию, а-то деньги будут потрачены зря… Я тихо рассмеялась, вспоминая, как она едва ли не пинком выпроваживала меня из дома. А затем вздрогнула и, виновато смотря на парня, забормотала, замахав руками: — Извини! Я не хотела загружать тебя!.. О, черт! — закрыла я рукой лицо. — Прости. Все из-за того, что не с кем было поделиться. Я никогда о себе так много не болтала. — Не извиняйся. Я ничего не имею против, поскольку не считаю правильным держать все в себе, — успокаивающе ответил Хидзирикава. — К тому же твой рассказ не звучал как жалоба, скорее, как доверие. Мне это приятно. — Он улыбнулся. — Ну, раз так, то я спокойна, — довольно ответила я, расслабившись. — На самом деле мне стало немного легче. — Как я понял, у тебя нет отца? — Да, — кивнула я. — Он ушел от нас, когда мне было четыре года. Я не знаю о нем ничего, кроме того, что он японец. — Значит, ты наполовину японка, наполовину кореянка? — Нет. Мизуки — фамилия моей матери. По национальности она японка, а по паспорту кореянка. Наша семья из низшего социального слоя. — Получается, — начал рассуждать Масато, — что твои родители расстались либо из-за личных размолвок, либо социальный статус семьи твоего отца и, следовательно, его — тоже был выше, что могло привести к конфликту между семьями. — Скорее всего, ты прав, — согласилась я. — Мои бабушка и дедушка никак не контактируют с мамой. И, вероятно, не знают о моем существовании. Хотя… все может быть… — от получающегося разговора мне начало становиться как-то не по себе: угнетение время от времени накатывало волнами, накрывая с головой, и я решила сменить направление: — Поскольку я не люблю обсуждать свои проблемы, лучше расскажи, почему ты решил поступить в музыкальную Академию. Хидзирикава посмотрел на меня — в его глазах проскользнула нерешительность, но быстро сменилась обычным спокойствием. — Хорошо. Откровение за откровение, — сказал Масато. — Тогда... я не знал, стоит ли идти по пути, что выбрали для меня родители. А Нанами в тот зимний день с ребятишками во дворе пела так, словно наслаждалась этим всем сердцем. Та песня была теплой, словно весна, наполненная нежным солнечным светом. Это она познакомила меня с великолепием музыки. И за это я ей очень благодарен. Когда он говорил, голос его был пропитан нежностью и трепетом, на губах играла как солнечный лучик на воде легкая, мягкая улыбка, а в синих глазах смешено отражались благодарность, восхищение и счастье. Думаю, при рассказе Масато мысленно возвратился в тот день и заново переживал те теплые чувства, которые даровала своей песней рыжеволосая девушка. — Нанами Харука необычная, да? — задала я риторический вопрос, не понимая, что сподвигло меня на такое высказывание. — Я еще никогда не встречала людей, способных так быстро хоть и не кардинально, но изменить других, будь то или взгляды, или поведение, или характер. Нанами добрая, отзывчивая и искренняя. Такие люди как она не способны на жестокий обман, подлость или предательство, — и добавила более тихо: — Хотя и такие люди неидеальны… В них все равно что-то отсутствует… — С чего вдруг ты о ней заговорила? — несколько удивленно поинтересовался Масато. Я пожала плечами, коротко взглянув на него. — Точно не знаю. Возможно, потому, что не понимаю таких людей. Они наивны и идеализируют мир, не видя полной картины… Может быть, я сужу не верно, но такого мое мнение… — Ты не понимаешь их, но осуждаешь, — я правильно понял? — Не осуждаю. Разве я что-то сказала про осуждение? — подивилась я его выводу. — Я лишь передала их характеристику со своей точки зрения, но это не значит, что она верна. Потому что «нет ничего, что было бы хорошим иль дурным, но делает его сознанье таковым»… У меня экзистенциалистское видение мира. — Заметив, что я «загрузила» парня и что этот разговор затянется надолго, я быстро прибавила: — Ладно. Раз я начала, то я и закрою философскую дискуссию. Не хочу, чтобы в моем внутреннем мире устроили раскопки. — Без проблем, — быстро согласился Хидзирикава. — Я тогда пойду: хочу ознакомиться с твоими произведениями. Я кивнула и попрощалась с парнем. Через какое-то время я вновь осталась наедине с книгой. Но читать уже не хотелось. У меня появилось ощущение, что я сказала что-то лишнее, то, что должно было остаться исключительно в форме мыслей, а не изложено на словах.