Поющая принцесса

Из-за настойчивости Томотики мне пришлось с ней и Нанами тащиться в кафешку. Подруга щебетала о том, как она встретилась сначала с Ядзимой-куном, с которым составила расписание репетиций (хотя, скорее всего, составлял расписание именно Ядзима-кун), затем о том, как она гуляла с Иттоки-куном. После всего этого трещания, из которого по привычке я поняла все, а Харука уловила лишь половину, она начала дергать расспросами рыжую, потом переключилась на меня. Я отвечала односложно, уделяя больше внимания коктейлю. Поняв, что с меня ловить нечего, Томо-чан снова накинулась на Харуку, говоря что-то о том, что вокруг нее вьется куча парней, а она ни на кого не обращает внимания. Как же, не обращает внимания. Глаз с Ичиносэ Токии не сводит. Еще и лезет ко мне за идиотскими советами. Кстати… Я тут вспомнила о Сацуки и Масато, о которых почему-то успела забыть. Надеюсь, Масато остался жив и морально, и физически. И что, интересно, Хидзирикаве нужно было от Шиномии? Я даже представить не могу, что общего может быть у этих недолюбливающих друг друга людей… Хотя я не знаю, как к Масато относится Сацуки, мне кажется, что он ему безразличен, может, только раздражает немного. А вот Масато терпеть не может Сацуки, он даже этого не скрывает, несмотря на то, что предпочитает держать свои чувства под замком… Черт. Чего же Хидзирикава полез к Шиномии? У него был такой вид, будто он решил выяснить отношения… Точно! Когда между ними произошла эта «стычка» возле репетиционной комнаты, я ведь свалила, решив не вмешиваться. Возможно, тогда и зародился какой-то конфликт… — …нами… Изанами, что б тебя! — гаркнула мне в ухо Томотика, отчего я дернулась в сторону, едва не съехав со стула, и прикрыла ладонью это самое ухо. — Ч-чего орешь? — возмутилась я, перестав держаться за пострадавшую часть тела. — Хочешь, чтобы я оглохла? — Бо-о-оже, — протянула подруга. — Ты что, со Вселенной общаешься? Ты бы себя видела. Уставилась в одну точку и не моргала. Жуть просто. — Томо-чан, Изанами-сан просто задумалась, это не повод так делать, — «защитила» меня Нанами. — Не повод? Да она впала в транс!.. — Ладно, угомонись уже, — я поднялась. — Я пойду, чего-то сегодня мне неохота болтать, вы уж извините. Я положила деньги за напиток и направилась в вунгуа. Действительно, не хочу ни с кем общаться. Сейчас я больше всего хочу пойти на тот пляж и поиграть на виолончели. Надо только душ принять и одеться потеплее, а-то вечер уже — холодает. Наскоро высушив волосы и не сильно беспокоясь об их творческом беспорядке, я накинула на футболку кофту, взяла виолончель, фонарик и бодрым шагом по прямому пути, по которому мы возвращались с Сацуки, направилась на тот пляж. Отсутствие жары радовало неимоверно. В воздухе гуляла прохлада и ощутимее, чем днем, чувствовался запах моря. Небосвод был усеян сверкающими звездами, что в городе было крайне редким явлением. И мне нравилась эта тишина. Тишина, наполненная близкими или далекими звуками, которая все же оставалась тишиной. А какое приятное спокойствие и расслабленность подарит тот несколько укромный пляж… если вдруг там никого не обнаружится… — Изанами! Я вздрогнула и обернулась. Ну почему нежное чувство умиротворения и плавного течения мыслей обязательно кто-нибудь да нарушит?! В данном случае это был Масато, решительно направляющийся ко мне… Я тяжело вздохнула. Кажется, поиграть мне не удастся. — Что такое? — когда он подошел, спросила я, все еще надеясь на то, что он просто вышел узнать, куда я отправилась на ночь глядя. — Нужно поговорить, — не оправдал мои надежды Хидзирикава. — Может, завтра? — умоляюще посмотрела на него я. Не хочу перед сном выслушивать любовное признание, потому что потом, по-любому, не буду нормально спать: всякая ерунда начнет сниться. — Сейчас и не здесь, — отчеканил решительно. — Тогда иди за мной, — буркнула я, смирившись с обреченностью своего положения. Мы шли в полном безмолвии. Я единожды покосилась на Масато. Весь его вид выражал чрезмерную серьезность. Я попыталась проникнуться ситуацией и предстоящим выяснением отношений, но ничего не вышло. Напротив, меня одолело безразличие и желание поскорее закончить. Успешно миновав лес пальм, мы прошли от них чуть вперед. Я бережно положила чехол на песок и выпрямилась, даже краешком глаза не взглянув на стоящего возле меня, буквально в нескольких шагах, Хидзирикаву. Атмосфера начала на меня жутко давить. Масато молчал. А мне не хотелось ничего говорить, вообще ни о чем говорить не хотелось, тем более, что-то там выяснять. Для меня было итак все предельно ясно, не сомневаюсь, что и для него тоже, но ведь нужно же сказать… переложить знание о своих чувствах на объект этих самых чувств, пусть он о них и знает… И вообще, вся эта ситуация, как и чувства Масато, выглядят какими-то нереальным, даже противоестественными… за гранью моего понимания. — Может, скажешь что-нибудь? — не выдержала я, стараясь подавить свой цинизм. Не нужно было видеть лица Хидзирикавы, чтобы понять, что он замешкался с ответом. — Я был уверен, что точно знаю, с чего начать и что именно сказать… — заговорил Масато, и голос его показался мне отстраненным и слегка грустным. Но я не понимала. — … Для меня мои чувства к тебе стали неожиданностью. Я даже сначала ничего не понял… Понял только тогда, когда Дзингудзи заговорил со мной на эту тему и когда я начал не переносить Шиномию Сацуки, особенно твое общение с ним… Ты никогда не делала ко мне и шага навстречу, а к нему — всегда. И это злило и делало мне больно… Но я ничего не мог с этим поделать. Потому что я не имею права что-то требовать от тебя… Мне всегда хотелось, чтобы ты хотя бы один раз посмотрела на меня так, как смотришь на него. Чтобы ты мне так же улыбалась. Даже чтобы ты хотя бы раз так же возмущалась и злилась на меня так, как на него… Единственное, что меня радовало это то, что ты не доверяешь ему, как доверяешь мне. Он ничего о тебе не знает. Я уверен, что ты ему и не рассказывала… Но это поправимо… Даже такое твое доверие не заменит мне тех твоих взглядов и улыбок, которые адресованы только Шиномии Сацуки. Того открытого общения, какое между вами. Даже тех твоих, пускай и с виду, чисто дружеских прикосновений… Он ведь ничего этого не замечает. Да он и не смотрит на тебя толком… — Хидзирикава вздохнул и произнес слишком просто, но с горечью и одновременно неким смирением: — Я знаю, какой будет твой ответ… Теперь он посмотрел на меня, — это ощущалось, — а я смотрела в песок и желала провалиться сквозь землю. Нет, не от его печальных речей. А от тех его страшных слов о взглядах и улыбках, обращенных исключительно к Сацуки, нашем общении и с виду чисто дружеских прикосновениях… Что он такое говорит? Этого ничего нет. Я не смотрю по-особенному на Сацуки — он меня по большей части раздражает. И я не улыбаюсь ему особенно — он чаще всего меня злит. И… и наше общения просто ужасно — в нем нет ничего открытого… И прикосновения — я не касаюсь его вовсе!.. — У тебя к нему даже не симпатия… Ты его любишь, — опустошенно сказал Масато. Эти слова ударили по сознанию, отдаваясь звонким эхом. Я подняла на парня ошарашенный взгляд, не в силах ответить внятно, не представляя, как вообще что-то произнести. — Ты… — выдавила я, от шока едва ворочая языком. — Ты говоришь полнейшую чушь. Ты… увидел то, чего нет… Я не… — Но это так, — его голос был таким же опустошенным, а выражение лица выражало подавленность. — Ты должна была хоть как-то замечать свое к нему отношение… Если бы он тебе был безразличен, особенно после всех гадостей, что тебе сделал, ты бы даже не приблизилась к нему. Гордость бы не позволила… Но чувства, пусть и неосознаваемые, порой играют с гордостью злую шутку… Не знаю, почему, но все то, что он сейчас наговорил, меня жутко разозлило. Отчего-то морально стало очень плохо. Он говорил так, будто все обо мне знает, будто полностью знает мой характер вплоть до того, что может предугадать, что я в той или иной ситуации буду чувствовать и как буду себя вести. Меня это настолько разозлило, что мне захотелось сделать ему еще больнее, чтобы впредь у него даже язык не повернулся сказать мне нечто подобное… — Хидзирикава-кун, — разгневанно смотря на парня, заговорила я грубо, не собираясь менять тон, — я не могу ответить на твои чувства взаимностью. Ты очень хороший человек, и я действительно тебе доверяла, как никому другому. Никто никогда не вызывал у меня столь быстрого доверия, даже Томотика… Но я всегда видела в тебе только хорошего друга… Однако это не дает тебе никакого права делать такие заявления. Я понимаю: тебе больно, но делать больно в отместку, чтобы тебе стало хоть немного легче, — просто ужасно. Я не виновата в том, что у тебя появились чувства ко мне. Я ничего для этого не делала и не собиралась делать. Не нужно свою боль перекладывать на меня, тем более, в такой форме. И не смей утверждать то, что придумало твое сознание! Не смей!.. Я подняла виолончель и быстро зашагала в обратном направлении, не собираясь снова выслушивать бредни Хидзирикавы. Как он посмел поступить подобным образом?! Я, конечно, не святая, я тоже делала со спокойной циничностью морально больно человеку в отместку, но только тогда, когда вина лежала исключительно на нем… Но сейчас… Сейчас я ни в чем не была виновата, я ничего ужасного ему не сделала. Так почему он наговорил такое?! Это ведь просто не может быть! Он все специально сказал! Это полнейший абсурд!.. Внезапно я всхлипнула. Остановилась. Вытерла тыльной стороной ладони мокрые от слез глаза… Почему я плачу? Опять от злости?.. Я с силой зажмурила глаза и сжала зубы. Нельзя плакать. Ни в коем случае нельзя. Если появлюсь в вунгуа с красными и распухшими от слез глазами, Томотика не отстанет от меня, будет до посинения заваливать вопросами с возможностью делать это до самого утра, нормально вздохнуть и успокоиться мне не даст… Хотелось расплакаться и желательно напротив моря в тени пальмы, там, где никто не увидит и не услышит. Ужасно хотелось именно так вытащить из себя эти эмоции, избавиться от них… уничтожить. Но мне пришлось себя заставить расслабиться, вдохнуть прохладный воздух и запрокинуть голову, перестав слишком сильно жмурить глаза и сжимать зубы. Я бы с удовольствием забыла и слова Хидзирикавы, но… они крутились в сознании, рикошетом бились о его стены, как множество маленьких мячей… Эти абсурдный слова… К утру они обязательно должны улетучиться из моего сознания… Как же я хочу о них забыть. Но еще лучше было бы их никогда не слышать… Я снова вдохнула приятно прохладный воздух и вернула голову в нормальное положение. Открыла глаза. Их больше не жгли слезы. Я все еще чувствовала себя ужасно, но уже не настолько… Плакать больше не хотелось, да и злость на Масато прошла. И я поняла, что погорячилась, наговорив гадостей, оскорбив его. Ранив его чувства. Думаю, здесь наше общение закончилось. Я уверена, он понимает, что теперь мы будем вести себя, как два знакомых человека, не более. Это будет правильно… Сжав рукоять чехла, будто прося безмолвной поддержки у любимого музыкального инструмента, я возобновила путь в вунгуа. Когда зашла в домик, Томотика и Нанами спали. Я разулась, тихо дошла до кровати, положив под нее виолончель и переодевшись, затем сходила умыться в ванную и легла в кровать. Сейчас необходимо было забыться. Хотя бы до завтра. А завтра уже начну разбираться во всем, что внезапно взбунтовалось внутри меня. «Еще эта репетиция… Может, лучше не идти?..» День 2 Утро встретило меня ощущением, будто меня переехал поезд. За всю ночь мне так и не удалось нормально поспать. Я как будто пересекала поле сна частыми перебежками, между ними спотыкаясь и на короткое время проваливаясь в забытье. Я не смогла успокоить мечущиеся по сознанию мысли и утихомирить странные чувства, пульсирующие все там же — в сознании. Вставать не хотелось, поэтому я завернулась в одеяло, желая урвать для более-менее нормального сна пару-тройку часов. Но подруга, тормошившая меня за плечо и не сбавляющая оборотов в силе, не давала сосредоточиться. — Изанами! — гневно вещала Томотика. — Хватит валяться! День на подходе, а ты кровать пролеживаешь! Уже половина двенадцатого! Живо вставай! Тряска не прекращалась, и я повернулась к подруге в надежде, что мое прекрасное утреннее лицо, не обремененное хорошим сном, возымеет на нее необходимый эффект. — Хоть убей, до обеда я не встану, — щуря глаза, проговорила я замогильно. — Еще одно тормошение, касание, крик, и Иттокиотэ Оттоя узнает прежде, чем ты сама ему скажешь. Томотика, с потрохами слопав наживку, скривила губы и, хмуря брови, судорожно убрала руку с моего плеча. Дальнейших ее действий я не увидела, упав обратно на подушку и завернувшись с головой в одеяло. А теперь… спа-а-ать… Проснулась я от звонка мобильного — под подушкой он на всю громкость заорал мне в самое ухо. Естественно, Томотика постаралась. Вытащив истерящий аппарат, я удивленно уставилась на экран. Звонил Сацуки. Чего ему от меня нужно? — Да? — вяло ответила я, все еще не до конца понимая происходящее. — Какое к черту «да»? — Шиномия не заорал, только взбешенно проговорил. — Тебя где носит? Ты должна быть у нас на репетиции! — Репетиции? — пробормотала я, осмысливая предложение в целом и последнее слово в частности. — Зачем мне быть у вас на репетиции? — Ты не офигела ли? — впервые я услышала настолько пораженный голос Сацуки. — Ты вчера согласилась прийти, когда я пригласил... Мое сознание, под завязку напичканное абсурдностью Хидзирикавы, начало вытаскивать картинки прошедшего дня, отодвигая ночное потрясение на задний план… Точно!.. Мне захотелось стукнуть себя ладонью по лицу, но положение не позволяло… — Я… совсем забыла, — выдавила я, не представляя, что можно сказать. — Забыла? — угрожающе протянул Сацуки. — Погоди-ка… — повисла короткая пауза. — Ты там еще дрыхнешь, что ли? — зло прошипел он. — Спокойно. Уже нет. Ор телефона и твое змеиное шипение выветрили из меня остатки сна. — Лучше бы они тебя выветрили… Тогда живо приводи себя в порядок и галопом скачи в студию номер десять! Иначе я приду, сфотографирую твой утренний прикид, а затем закину на глубину и буду смотреть, как ты тонешь! — на этой оптимистичной ноте Шиномия «отключился». Здорово. Просто здорово. Чего он так взбесился? И из-за чего — из-за того, что я не приду на репетицию его группы! Как будто после моего прихода что-то изменится. Какой… абсурд. Сначала — Хидзирикава, теперь — Сацуки. Они издеваются. Совершенно точно издеваются. Ладно первый — его хоть понять можно, но этот зеленоглазый демон — его понимать я вообще перестала… Остановив поток мыслей, я выпустила телефон, с огромным усилием сползла с кровати и поплелась в ванную. Идти никуда не хотелось. Особенно не хотелось идти на репетицию группы Сацуки, потому что самого Сацуки я не желала видеть. Но раз обещала — придется пойти. Смотреть в зеркало было ошибкой. За чисткой зубов я задумалась о том, почему настолько сильно не хочу видеть Сацуки (даже в моменты злости и обиды на него я о таком не думала) и о том, что неплохо бы второй раз помыть голову, потому что это были не волосы, а птичье гнездо, которое разворотили птенцы из-за своей неуемной энергии. И чувствовала я себя еще ужаснее, чем в первое пробуждение. Как будто меня переехал поезд, а следом — танк. Приведя и лицо, и волосы в нормальный вид, я оделась, взяла чехол с виолончелью и отправилась к месту назначения. По пути хотелось удавиться под каким-нибудь кустом, чтобы меня какое-то время не смогли найти. А все потому, что мое сознание прокручивало то, что наговорил вчера Хидзирикава. Это было невыносимо. И у меня было плохое предчувствие. Надо заканчивать общение с Шиномией Сацуки. Что если Масато прав? Такого удара я не перенесу… Через несколько минут я стояла перед дверью студии № 10. Найти ее было нетрудно — к приобретенной вчера брошюре прилагалась карта, на ней были различные обозначения, а топографическим кретинизмом я не страдала. Первой мыслью было: «Зачем я пришла?», второй: «Нужно уйти». Но я ведь обещала. Да и гордость вдруг объявилась, совсем не к месту. Ладно. Так уж и быть. Ничего со мной не случится за пару-тройку часов… Разрываясь между необходимостью выполнения обещания и желанием это обещание не выполнять, я в нерешительности топталась на месте, пока не услышала подозрительный грохот по ту сторону двери. Шиномия что, решил убить своих друзей?!.. Практически отбросив дверь, я влетела в студию и тут же замерла. Картина, которая предстала передо мной, мне жутко понравилась. Кобаяши, полулежащего на полу, Дайски душил, прижимая руку к горлу, а не впиваясь в шею пальцами. Хидеки что-то хрипел, пытаясь отцепить от горла руку друга, и стучал ногами, то ли пытаясь подняться, то ли стараясь как-то неуклюже пнуть. Меня удивило то, что это делал не Сацуки: обычно он пытается прибить рыжего подручными средствами или навалять ему по-обычному. Сацуки расселся на диване и строчил в нотной тетради с таким видом, будто никого не существует. Хисако поигрывал какую-то замогильную мелодию на бас-гитаре, Шиничи наигрывал на синтезаторе тоже не самую радостную музыку, которая всегда сопровождала появление Дарта Вейдера; оба почему-то пытались не ржать. Грохнувшимся предметом оказалась колонка. А я продолжала молча смотреть на эту практически немую сцену. Ну, нравилась мне она, особенно ее основная часть. Все-таки я не зря пришла. — Изанами… сан… — прохрипел Кобаяши. — Убери… от меня… этого… идиота… — Зачем? — с ядовитой ухмылкой проговорил намеренно спокойно Хирамаки. — По-моему, тебе и так неплохо. Как думаешь, Изанами-сан? — посмотрел он на меня. В ответ я лишь улыбнулась, достала телефон, встала и навела камеру так, чтобы на фотографии были запечатлены все. После того как раздался щелчок, Дайски отпустил Хидеки и, как ни в чем ни бывало, уселся за свои барабаны. Тот громко свалился на пол и начал откашливаться, матерясь сквозь кашель. В эту же минуту Хисако и Шиничи перестали играть и заржали похлеще лошадей; первый уткнулся в бас-гитару, а второй свалился под синтезатор. Единственный, кто остался невозмутим, был Сацуки. Решив, что для Кобаяши это все-таки перебор, я взяла бутылку с водой с тумбочки, стоявшей возле дивана, положила виолончель, подошла к «пострадавшему», села на корточки и протянула ему бутылку. Хидеки хмуро на меня посмотрел, но милость принял. Когда он перестал жадно поглощать воду, я поинтересовалась: — И почему тебя снова пытались прибить? — Спроси у этого долбанутого, — раздраженно указал глазами Кобаяши в сторону Хирамаки. — Он за еду не только мать родную продаст, но и страну. — А нечего было брать со стола мое бенто! — возмутился Дайски. — Мне его Амая-чан приготовила! — Да откуда же мне было знать! Подписана твоя жратва не была! А я с самого утра ничего не ел, поэтому и не догадался спросить разрешения! И вообще, из-за такой ерунды не начинают тут же убивать человека! Да еще и ломать академическую аппаратуру! — Это ты уронил колонку! Брыкался как бешенный! Нечего на меня все сваливать!.. Мой глаз был атакован нервным тиком, да и ноги начали затекать. Они продолжали переругиваться: Кобаяши — полулежа, выглядывая из-за меня, а Дайски — за барабанами, держа барабанные палочки наготове, практически как в джиу-джитсу. Хисако и Шиничи внимательно, с усмешкой на губах наблюдали за вновь разразившейся сценой, иногда между собой переглядываясь; Шиничи почему-то не вылезал из-под синтезатора, а только выглядывал из-под него. Не знаю, сколько бы этот цирк длился… — Завалитесь! — взревел Сацуки, судя по звуку, подскочив с дивана От такого жуткого крика мой центр тяжести переместился с корточек на заднее место. Хирамаки с Хидеки одновременно замолчали; Тсурукубо и Ямаока синхронно перестали лыбиться. Все уставились на Шиномию; я — через плечо. Он взбешенным холодным взглядом смотрел на всех, включая меня, хотя я ничего не сделала… ну, ладно, не надо мне было спрашивать, может быть, и ссора по-новой не закрутилась бы… — Из-за какой-то фигни закатили истерику. Хотите подраться — валите из здания. Нечего орать на всю студию. Еще и дверь открыта, — Сацуки злобно глянул на меня, закрыл дверь и обернулся: — Чего уставились? За инструменты. Никто не уйдет, пока нормально не отрепетируем. Под давящим взглядом Шиномии и повисшей напряженной атмосферой, все встали или нормально сели за свои инструменты. В частности мы с Кобаяши перестали протирать пол. Я, внутренне сжавшись, прошла мимо Сацуки, который направился к микрофону, при пересечении одарив меня все тем же злым взглядом, и плюхнулась на диван. Пока шла настройка инструментов, я внимательно, но не слишком пристально рассмотрела Сацуки. Весь его вид говорил о крайней взвинченности и напряженности. Причем эту взвинченность и напряженность я больше всего увидела в глазах. Сегодня он слишком злой и раздраженный. Настолько «не в духе», что я, — да и, возможно, его друзья тоже, — никогда подобного не видела. Кажется, сегодня он побил свои собственные рекорды в примерзком настроении. Причем эти злость и раздражительность находились в «холодном» состоянии, что, как я считаю, намного хуже, чем в обычном. И с чего он такой злой? Неужели вчерашний разговор с Хидзирикавой тому причина? Вот же бред. У них ведь даже ничего общего нету… Из-за размышлений я не то чтобы не уловила сути разговора, я вообще разговора не уловила, но хотя бы услышала название их новой песни — Daydreaming. Лирическое название. Чего это его на лирику понесло?.. Ну, ладно… Когда начальный проигрыш, без сомнения, очень красивый закончился и началась песня, я замерла, во все глаза уставившись на Сацуки. Во всех его песнях, что я слышала, его голос был сильным, эмоциональным, ярким, несколько грубоватым. Но сейчас его голос был спокойным, мягким, но не лишенным той силы, и… чувственным. Мне было удивительно слышать подобное исполнение именно от Шиномии. При припеве я и вовсе, кажется, задержала дыхание, позабыв, как это — дышать… Ну как можно сохранить спокойствие, мягкость и чувственность при такой экспрессии, несмотря на то, что она была на удивление нежной!.. И так всю песню: спокойствие, мягкость и чувственность переплетались с нежной экспрессией, а яркая музыка идеально сочеталась с лирической песней и лиричным исполнением… Все просто невероятно шикарно. Особенно Сацуки… то есть его голос, конечно… После того как последний звук стих, я пришла в себя и вернула своим глазам нормальный размер. Все, кроме Сацуки, который задумчиво смотрел в пол, выжидательно воззрились на меня. — Что? — спросила я, не понимая, чего от меня хотят. — Твои комментарии, — почему-то нахмурившись, ответил Кобаяши. — Э-э-э… ну-у-у… песня была исполнена просто великолепно… правда, кажется, где-то были кое-какие недочеты… но я точно не скажу, где, — проговорила я, смутившись оттого, что вовсе не старалась, да и вообще забыла на слух воспринимать ошибки или их отсутствие. — Хидеки, запнулся ближе к середине и слегка затянул звук ближе к концу, — начал Шиномия серьезным, сосредоточенным голосом, не отрывая глаз от пола. — Тсурукубо, засунул после первого припева какой-то не существующий звук; аранжировку просмотри, раз забыл. Ямаока, косяки в начале и в конце, думаю, ты понял. А у меня… не так вышли припевы, как я задумывал. — Он обернулся к группе: — Играем, пока не сгладим все углы. Когда Тсурукубо просмотрел рядом лежащую аранжировку, начали все заново. Они исполняли несчастную песню еще четыре раза, в перерывах между которыми Сацуки тем же тоном излагал ошибки. На пятый раз песня была сыграна и спета идеально. Шиномия был прав насчет своего исполнения припевов: по сравнению с предыдущими его исполнениями, это исполнение вышло так, как надо, как он задумывал; разница была очень ощутимой… После пятой отличной репетиции Шиномия отправил всех немного расслабиться. Ребята вышли из студии выпить кофе в буфете на первом этаже, а Сацуки остался, взял с тумбочки воду и сделал несколько жадных глотков так, что при каждом из них бутылка скукоживалась. — Ты ела? — неожиданно спросил Шиномия, закручивая крышку и внимательно смотря на меня. — Нет. Ты мне позвонил, и я тут же примчалась. Твои угрозы меня пугают только, когда я сонная, — не удержалась я от язвительности. — Значит, полчаса для тебя — это «тут же»? — выгнул бровь Сацуки. — Ну да… знаешь, там… в туалет сходить, умыться, голову помыть, высушить ее, привести в порядок, одеться, — без смущения перечислила я, а затем посмотрела на все еще хмурящегося Сацуки. — Что? Нечего на меня так смотреть. Полчаса — это еще очень быстро. Кстати, я пить хочу, — и протянула руку. Шиномия вложил в нее бутылку с остатками живительной влаги. Пока я ее осушала, то краем глаза заметила, что он неотрывно и как-то задумчиво смотрит на меня. Что за странный взгляд? Поставив пустую бутылку с другой стороны дивана, я с некоторым раздражением обратилась к Сацуки: — И чего ты до сих пор так непонятно на меня смотришь? — Причины нет, — отчеканил он так, что мне не захотелось доставать расспросами; сел на диван, откинулся на спинку и положил руки поверх спинки, запрокинув голову. — Мы еще недолго отрепетируем и пойдем поедим. В то же кафе. — Как-то мне не хочется есть с кучей парней, это немного напрягает, — попыталась я увильнуть от такого похода, противореча самой себе: с Сацуки и его друзьями мне нравилось проводить время, потому что было очень интересно и весело. — Раньше тебя это не напрягало. Тогда какова причина? — Он поднял голову и снова так посмотрел на меня. Мне становится все больше и больше не по себе. Хватит на меня так смотреть. — Причины нет, — плохо скопировала я его тон голоса. Да что ж такое! Еще вчера я свободно и спокойно с ним общалась! А сейчас будто на иголках. И сбежать хочется. И не видеть его больше — тоже. Откуда этот неясный страх?.. — Ладно, тогда пойдем вдвоем, — легко и непринужденно сказал Шиномия, а у меня внутри все перевернулось от какого-то странного ужаса. — Знаешь, лучше не… — Я так понял, ты не умеешь плавать? — перебил Сацуки, видимо, не собираясь не то что принимать отказ, а даже его слышать. Вот ведь!.. — Не умею, — не скрывая раздражения, ответила я. — Хммм… это хорошо, — довольно ухмыльнулся чертов зеленоглазый демон. — В смысле?! — возмутилась я. — Только не думай, что сможешь использовать это против меня! Теперь я и на метр не приближусь к воде, особенно если ты будешь рядом! Я насупилась, скрестила руки на груди и отвернулась. Вечно он пытается мне какую-нибудь гадость сделать. Как будто других на роль «жертвы» нет. Вот Кобаяши — чем не кандидат? Так нет же, надо доводить и злить именно меня!.. — Кстати, о чем вы вчера с Хидзирикавой-саном говорили? — не уследив за собственным языком, выдала я, — этот вопрос не давал мне покоя, — и продолжила не в силах остановиться: — Ты сегодня из-за вчерашнего вашего разговора настолько злой и раздражительный? Я никогда бы не подумала, что у вас есть что-то общее. Настолько общее, что ты способен так сильно выйти из себя. Вы чересчур разные и живете в совершенно разных мирах… Тогда почему?.. Когда я обернулась и посмотрела на Сацуки, моя последняя фраза сама собой прозвучала на два тона ниже. Он смотрел на меня, и мне казалось, что у меня внутри все стремительно холодеет. Я никогда не видела у него такого взгляда — пронизанного жгучим холодом и пропитанного ярким призрением и отвращением. Мне стало жутко. Но, что странно, — я поняла, что так он сейчас смотрел вовсе не на меня. Надо срочно что-то сказать. Пусть даже что-то глупое. Еще немного и я стану частью дивана… Ребята, где же вы?.. — Нет у нас ничего общего. Он просто выбесил меня всем, чем только можно. То, что он говорил. То, о чем он просил. Было до невозможности отвратительно. В следующий раз, если сунется, без всяких разговоров будет давиться песком, валяясь у меня в ногах. Сацуки говорил спокойно. Настолько спокойно, что мне захотелось немедленно забыть о том, что я услышала и каким голосом это было произнесено. Я сглотнула подступивший к горлу ком. — Знаешь, Сацуки-кун… — промямлила я, уже во второй раз обращаясь к нему по имени и стараясь сдержать нервную улыбку, — ты сейчас пугаешь меня до ужаса. Успокойся, пожалуйста, а-то у меня даже рука заныла… Удивительно, но мои слова подействовали. Его взгляд перестал быть таким пугающим, да и сам он как-то немного расслабился. А про руку я наврала — вдруг подействует, хотя воспоминание действительно отдалось малоприятным отголоском в сознании. — Не хотел пугать, — отвел глаза Шиномия. — Само получилось. Но почему ты его назвала с суффиксом -сан? — и снова посмотрел на меня, просто, но внимательно. — Э-э-э… ну-у-у, — затруднительно протянула я. — Понимаешь… Мы чуть-чуть повздорили… Точнее не чуть-чуть… М-м-м… В общем, неважно, — встрепенулась я, тряхнув головой, стараясь выкинуть воспоминание о вчерашнем. — Ладно, — пожал плечами Сацуки, но я уловила в его глазах что-то между знанием и подозрением. — Пойду-ка я вытащу этих обалдуев из буфета, — и вышел. Как только он скрылся в проеме двери, я с тяжелым выдохом откинулась и прикрыла глаза. Что это сейчас было? Что сделал Хидзирикава, чтобы так сильно взбесить Сацуки? Хотя, чтобы его взбесить, серьезных причин может и не быть. Но для такой холодно-агрессивной реакции необходимо было что-то непременно серьезное… Не понимаю. Шиномия разговаривал с Хидзирикавой, насколько я помню, всего пару раз. Ладно Масато — я знаю, из-за чего он терпеть его не может. Но Сацуки… Если они и в прошлый раз, когда я ушла, устроили словесные разборки, а теперь и вчера, у них явно есть что-то общее, что они никак не могут поделить. Хотя в этот раз вина лежит полностью на Хидзирикаве — сам полез и, вероятнее всего, не без причины получил. Нацуки как-то говорил, что Сацуки «за просто так никому в морду не даст». Конечно, друзья были не в счет. Кобаяши как-то огреб от него только за то, что «криво улыбнулся», да и вообще он от него периодически получает, потому что любит его доставать. И почему-то эта любовь чаще всего к безобидным, но все же немного раздражающим подтруниваниям проявляется, когда Сацуки настолько не в духе, что без разбирательств просто бьет в челюсть или глаз, ну а когда Сацуки в нормальном настроении, само собой, Хидеки просто получает злые угрозы и легкие пинки… Я рассмеялась, вспоминая множество таких ситуаций. Поэтому я часто говорила Шиномии, что ему необходимо научиться контролировать эмоции, особенно негативные. И он действительно в нужный момент начал брать их под контроль. А сейчас, как я погляжу, он и вовсе отлично ими управляет. Я стала замечать у него прогресс в этой личностной сфере, когда мы начали практически ежедневно бегать, а чуть позже — когда чаще стала общаться с его друзьями. Сацуки, конечно, порой неистово злиться, кричит, может хорошо отвесить, но… это все под контролем, он не делает ничего сверхъмеры, эмоции больше не застилают ему сознание, они находятся в определенной границе, которую он сам и ставит. Я считаю, что в этом есть и моя заслуга: не зря же я ему столько по ушам ездила… Наконец-то ребята, подстегиваемые злым взглядом солиста, вернулись в студию. По ним отлично было видно, насколько они не хотят вновь репетировать ту же песню, потому что если они снова начнут ошибаться и запинаться, репетиция при помощи Сацуки затянется на неопределенное время. — Эй, Изанами-чан, — беря свой инструмент, сказал Тсурукубо, — пойдешь с нами обедать? Тут даже классный ресторан европейской кухни есть. — Ты там цены видел? Я вчера ходил — просто жуть! — проходя к синтезатору, ткнул его в бок Шиничи. — Ага, раз ты такой богатый, заплатишь за всех нас, как тогда в кафе, — несильно постукивая по барабан, выдал Хирамаки, и они вместе с Шиничи заржали. Хисако нахмурился — и каждый из них отхватил барабанной палочкой по голове; он уже давно развил меткость специально для вот таких вот случаев. — Вот смотрю я на вас, и мне совсем не хочется, — посмеиваясь, сказала я. — Ненормальные, вы же весь ресторан разнесете. — Ну ладно, — возвращая на место барабанные палочки, сказал Тсурукубо. — Тогда в какое-нибудь кафе, — сел за инструмент и уставился на меня. — Точно-точно. Давай, Нами-чан, не отказывайся, — присоединился Дайски. — Пойдем… Вечно тебя уговаривать надо, — влился в дуэт Ямаока. И теперь все трое смотрели на меня серьезным взглядом, стараясь массовостью возыметь эффект, так как поодиночке — это не прокатывает. — Завяньте, — сказал Сацуки грубо и посмотрел на друзей; до этого он что-то обсуждал с Кобаяши. — Мы с Мизуки обедаем отдельно от вас. Даже не думайте всем скопищем напирать, — и снова возобновил поиск в толстой нотной тетради у себя в руках; наверно, они обсуждали еще одну новую песню, выискивая из нотных архивов Шиномии подходящую музыку. После сказанного повисло молчание. Хидеки, хитро прищурившись и заулыбавшись, повернулся к остальным, у которых выражение лиц по хитрости ему не уступало, многозначительно с ним переглянулся, — а они еще и между собой, — и обернулся к Сацуки. — Слу-у-ушай, — протянул он, — у вас что, типа свидание? Неужели я дожил до такого? Прежде чем Кобаяши договорил, Шиномия, захлопнув тетрадь, быстро и резко схватил его одной рукой за лицо и, было видно, сильно сжал. Глаза у него выражали такое сильное негодование, что, будь оно материальным, Хидеки бы тут же загорелся и от него и пепла бы не осталось. — Еще раз нечто подобное скажешь, — прорычал Сацуки прямо в лицо друга, с ужасом таращившегося на него, — я твоей гитарой разобью тебе голову. — Отпустил и, моментально остыв, добавил приказным тоном: — Живо за инструменты. Репетицию никто не отменял. Меня неслабо так проняло. Он говорил это чересчур серьезно, но… Я уловила какую-то странную нотку в первой части фразы. К тому же он слишком быстро среагировал и совсем несвойственно для себя. Кобаяши ведь не впервой что-то похожее говорит, а Сацуки обычно просто раздражается и посылает ему угрозу, которая по своему характеру похожа на угрозу, но на самом деле таковой не является, хотя Хидеки пару раз отхватывал за подобные шутки. Но сейчас… он едва ли не взбесился и не врезал со всей силы, и-то только потому, что научился себя контролировать и во время останавливать. И было в его реакции что-то странное, неуловимое и… такое мне знакомое, понятное, несмотря на то, что я не могла определиться, что это за знакомое и понятное мне ощущение… Вот черт! Что творится с Шиномией? Он сегодня постоянно злится, причем по-разному. Первый его гнев мне более-менее ясен — Хидзирикава постарался. Но причина второго кроется, наверняка, опять же во вчерашнем дне, или вечере, или ночи. Скорее всего, где-то в последних двух, поскольку днем он был в отличном настроении. Может, Нацуки-кун с Сё-куном опять чего-то учудили? Или Сацуки снова влез с ненужными советами к брату и получил от него порцию негодования? Или кто-то другой его довел?.. Так, хватит думать об этом. У меня сейчас голова лопнет от всех этих предположений, а толку-то от них нет. Лучше всего просто с ним поговорить… Пока я размышляла, ребята продолжили репетицию. Мне даже особо слушать не надо было, чтобы понять: настрой у них скатился в ноль. В инструментальном исполнении ошибок было целое море (тут даже знание аранжировки не нужно), а что касается Шиномии — полный провал, он, кажется, вообще забыл, что такое нормальные эмоции в голосе, поэтому песня вышла какой-то искореженной, как машина после нашествия хулиганов. Я сидела и с poker-face-ом смотрела на развернувшуюся трагедию: песня и ее музыкальное сопровождение были побиты, раздавлены, валяясь у ног группы грудой скрюченных обломков. Так мне это представлялось. Песня, к счастью, была исполнена один раз. Ребята, а особенно Кобаяши, явно обиженные на своего друга-солиста, вяло попрощались со мной и ушли. Шиномия уселся в кресло, стоящее в конце небольшой студии, почти прямо в углу. И, судя по всему, он снова злился. Ну что за!.. Я встала и подошла к нему. Головы он не поднял, продолжая утыкаться лбом в соединенные пальцы. — Теперь ты на себя злишься? — скрестив руки на груди, спросила я. — Не лезь, куда не просят. — Да что ты! Кобаяши-кун просто в шутку это сказал, а ты едва ли не ударил его со всей силы! — возмущалась я, отчитывая. — Мог бы просто проигнорировать. И зачем так угрожать своему другу? Да еще так, словно действительно собирался разбить ему голову гитарой… Что он вообще такого сказал? Обычная глупая шутка. У него таких по сто штук на дню. Но ты никогда настолько сильно не злился на него. К тому же зажал ему лицо! Выглядело жутко!.. Сацуки резко встал и оказался почти вплотную ко мне. И снова смотрел на меня тем недавним странным взглядом. Кажется, у меня сердце пропустило короткий глухой удар, прежде чем зайтись в быстром ритме. Он смотрел неотрывно. Он что, решает, убить меня или нет?!.. Впервые Сацуки был так близко. И я не могла ни смотреть на него, прямо глаза в глаза. И ощущения были неясные, но… приятные. И мне вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к нему. Просто к руке, только кончиками пальцев. Так хотелось. И его взгляд, внимательный, задумчивый, мне нравился настолько, что ни разу не появилось намерение отвести глаза… И тут у меня заурчал живот. Прежнее желание, только-только появившееся, было нещадно погребено под желанием сделать face-palm. — Пошли обедать, голодающая, — сказал Сацуки простым тоном и, проходя мимо, слегка коснувшись, дернул меня за рукав футболки. Подавив в себя вылезшее короткое, но приятное ощущение, я взяла виолончель и покинула студию. Как только Шиномия закрыл дверь и отдал ключ администрации, мы направились к выходу. — Ничего что ребята оставили там свои инструменты, а ты — нотную тетрадь? — полюбопытствовала я. — Ничего. Эта студия закреплена за нами до окончания лагеря. Я едва успел ее «забронировать». Вышли мы из здания в полном молчании и так же направились во вчерашнее кафе. И тут меня осенило. — Давай зайдем ко мне в вунгуа, я оставлю виолончель, — сказала я, улыбнувшись, и пробубнила себе под нос: — Не понимаю, зачем вообще ее брала… — Ладно, — пожал плечами Сацуки. — И, может, ты переоденешься? Жарища такая, а ты джинсы и футболку напялила. — Я одела первое, про что сразу вспомнила, — отчего-то насупилась я. — В этом, кстати, твоя вина. Нечего было орать в трубку, подгоняя меня. И вообще, опять ты хочешь меня раздеть. Сначала в медпункте, теперь это… — Конечно, — ответил Шиномия с ехидной улыбкой. — Я ведь еще тот извращенец. — То есть, я формат для твоих извращений? — покосилась я на него, скопировав улыбку. — Ты ведь говорил, что у меня ноги, как палки, и мне нужно носить исключительно юбки, чтобы это не так бросалось в глаза. Парадокс выходит, — покачала я головой. — Не формат. Не обольщайся, — ухмыльнулся Сацуки и почему-то потрепал меня по голове. Мне захотелось пригладить волосы, но я не стала этого делать. И по каким-то неясным мне причинам, мне не понравился его ответ. Мы прошли мимо вунгуа, за которым сразу же шло мое. Мы поднялись по лестнице, — я открыла дверь, — и вошли. К счастью, ни Сибуи, ни Нанами не было. Сацуки с некоторым любопытством рассматривал комнату. Я положила виолончель под кровать, достала из сумки вчерашние шорты и топ, которые лежали поверх всех остальных вещей и посмотрела на Шиномию, который, похоже, перестав все здесь рассматривать, следил за моими манипуляциями. — Отвернись, — попросила я, ощутив чувство дежа-вю. Он только слегка улыбнулся и отвернулся. Я быстро переоделась, сказала ему об этом, а потом, спохватившись, взяла кошелек и вместе с еще тремя необходимыми вещами — телефоном, ключами и кепкой — кинула в маленькую сумку. Мы вышли и уже точно направились к тому кафе. — Подержи, — дала я кепку Сацуки. Тот взял ее без вопросов, а я на ходу начала заплетать высокий хвост. Получалось плохо. — Может, остановимся, и ты нормально это сделаешь? — спросил Шиномия. Я помотала головой и, еще немного помучавшись, пришла к нужному результату, забрала у него кепку и нахлобучила ее на голову. Мои глаза, оказавшись в тени, почувствовали облегчение. Оставшийся путь до кафе мы проделали молча. Только когда мы сели за стол и сделали заказ, Сацуки поинтересовался: — Не хочешь после обеда сходить на тот пляж? Меня этот вопрос удивил. Сначала он предложил пообедать с ним, вне компании друзей, и даже слышать об отказе не желал. А теперь предлагает вдвоем сходить на тот пляж, скрытый лесом пальм. Странно он себя ведет. А еще те совсем недавние приятные ощущения, когда он стоял ко мне очень близко. Что-то именно сегодня явно пошло не так. — Почему бы и нет, — пожала я плечами, маскируя этим нейтральным и ответом, и жестом яркое желание закивать головой и заулыбаться. Что за идиотизм. — Можно посидеть в тени пальм, там хорошо. У меня как раз есть к тебе кое-какие вопросы. — Мне уже заранее страшно, — съехидничал Шиномия. Принесли еду. Смотря на содержимое тарелки, я даже облизнулась. Только сейчас поняла, как сильно проголодалась. Ну, со вчерашних пяти часов ничего не ела, а уже четвертый час. — Слюной, смотри, не захлебнись, — насмешливо посоветовал Сацуки. Ничего не ответив, я принялась по возможности культурно уплетать вкусную еду за обе щеки. Будь Сибуя здесь, она, несомненно, подивилась и возмутилась бы, как я могу перед парнем так некрасиво кушать. Но мне, как и этому парню, было дуть с высокой колокольни на красивость поглощения пищи. Без разговоров мы закончили обед. Я, вдоволь насытившись, откинулась на спинку стула и блаженно улыбнулась. Как приятно было не ощущать в желудке разверзшуюся там рычащую бездну. — И как ты могла только этим наесться, когда столько времени не ела? — подперев щеку рукой, выказал удивление Сацуки, смотря то на пустую тарелку, то на довольную меня. — И вообще, с таким питанием, как у тебя, можно заработать какую-нибудь болячку. — Не порть мое удовольствие своим нудизмом, — пробормотала я. — Если заработаю какую-нибудь болячку, обещаю, это тебя никак не коснется, — и почему-то хихикнула. — Пойдем уже, — поднялся Шиномия и, взяв меня за запястье, поставил на ноги и потянул за собой. — Э-э-эй… А как же?.. Я ведь за себя не заплатила… Ну как так?.. — Прекрати. Я все оплатил, пока ты кушала. Возмущаться по поводу того, что он за меня заплатил, я не стала только потому, что это было бессмысленно. И вот так, держа за руку, он вел меня за собой от кафе довольно долго. Он держал меня крепко, но так, чтобы я смогла высвободить руку. Но я не хотела, продолжая идти следом. Мне нравилось ощущать эту сейчас спокойную силу, мне даже казалось, что она немного передается и мне, естественно, на время. И тут мне вспомнилась, что я уже думала о том, каково это — держать Сацуки за руку? Сейчас, конечно, он держал меня за руку, но сути это не меняло… Я получила ответ на свой вопрос. И мои предположения подтвердились: я могу легко высвободить руку, но не хочу этого делать. Я, кажется, радостно улыбнулась. Внезапно Сацуки остановился, отпустив меня, и обернулся, тут же изогнув в недоумении бровь. — Ты чего улыбаешься? — А, не обращай внимания, — помотав головой, теперь улыбнулась сконфуженно. — Просто я вспомнила кое-что. Ты ведь знаешь, я часто задумываюсь. — Ага, а потом лицом пытаешься пропахать поля, — усмехнулся Шиномия. — Пошли уже, — и зашагал дальше. Я поравнялась с ним и поинтересовалась: — Почему ты вдруг остановился и обернулся? Спросить о чем-то хотел? — Да. Но из-за твоей улыбки забыл, о чем именно. Мы шли медленно и молча. Сегодня было жарко, но не так сильно, как вчера, наверное, потому, что по небу рассеялись облака, периодически закрывающие солнце. Мне вдруг показалось, что мир разделился на две стороны. Первая сторона была словно создана из звуков человеческой жизни, такая шумная и торопливая. Вторая была наполнена морскими водами, снаружи кажущимися тихими и спокойными, но внутри наполненными неслышными звуками жизни, менее шумными и суматошными. И эти две стороны сейчас действительно меня окружали. Я посмотрела на воду, то приливающую к берегу, то уходящую от него, и мне пришла в голову веселая идея. Я быстро сняла шлепанцы и сумку, намотав ее длинные ручки вокруг своей руки. — А ну-ка догони меня! — дернула я за собой Сацуки, ринулась к воде и побежала по ней вперед, создавая вокруг себя море брызг. Шлепанье позади возвестило о погоне, и я прибавила скорости. Повернув голову, я заметила, что меня и Шиномию разделяют всего несколько метров — совсем чуть-чуть и догонит. А еще он хитро улыбался и, кажется, так же хитро щурил глаза, будто говоря, что догнать меня не составит и малейшего труда. Поэтому я еще немного поднажала, ощущая, как приятно словно бы скользят по песку ноги, оставляя кратковременные следы, как от каждого моего шага вода разлетается врассыпную, и как легкие наполняются свежим приятным морским воздухом, который для меня всегда был олицетворением свободы… Внезапно земля ушла из-под ног, а через несколько секунд полета я оказалась висящей на плече Шиномии. Поначалу я даже растерялась, но тут же смирилась. — Ты что, решил покосплеить Шрека? — спросила я, прижимая к его спине сумку со шлепками. Ммм… а видок ничего такой… — Форму в беге ты себе не вернула, — вместо нормального ответа, упрекнул меня Сацуки. — Я совсем не напрягался, чтобы догнать тебя. Раньше ты бегала намного лучше. — Откуда ты знаешь, как я бегала раньше? — нахмурилась я. — Посмотрел видео с межшкольных соревнований на сайте твоей школы. Ты была тогда хороша. Первые-третьи места. — Ты прям как какой-то сталкер. Жуть, — я специально передернулась. — Но быть сталкером тебе не идет. Лучше продолжай оставаться извращенцем, — и зачем-то хлопнула его по спине, хотя хотелось чуть ниже поясницы. Да-а-а, видок отличный. — Можешь хлопнуть и пониже, разрешаю, — усмехнулся Сацуки. Кажется, последнее я сказала вслух. — Нужна мне твоя задница, — пробурчала я, скрывая в голосе легкое смущение. — У тебя вообще грудь есть? Я ее совсем не чувствую, — подергал плечом Сацуки и рассмеялся. — Ах ты! Опусти меня сейчас же! — забарабанила я ему по спине руками и задергала ногами, за которые он меня держал. На земле я оказалась практически моментально. Поправила топик и шорты, повесила через плечо сумку и, фыркнув, глядя ему в глаза, небыстро зашагала прочь, имитируя обиду. Как так вообще можно шутить?! Со мной тем более! У меня самолюбие очень хрупкое! Раз — и рассыплется!.. — Да ладно тебе, — сказал Сацуки, быстро оказавшись рядом. — Бюстгальтер носишь, значит, есть, что в него класть, — и несильно оттянул мне лямку. — Совсем оборзел, что ли! — возмутилась я, стукнув его по руке. — Еще что-нибудь в том же духе, и я отдубашу веткой тебя между ног! — и, нахохлившись, скрестила руки на груди. — Даже если у тебя вверху ничего нет, попа у тебя хорошая, — подавил смех Шиномия. Вот же засранец! Почему никак не уймется?! Я уже собралась ударить, как увидела, что Сацуки смеется, прикрывая рот кулаком, видимо, чтобы не было видно улыбки. И весь мой запал от такой картины сошел на «нет». И я тоже рассмеялась, потому что поняла, что велась на все это, как наивная младшеклассница. — А тебя интересно дразнить, — отсмеявшись, сказал Шиномия с легкой улыбкой на губах, которая никак не могла уйти. — Ну, это лучше, чем делать мне гадости и оскорблять меня, — заметила я, улыбаясь точно так же. — Впредь буду почаще тебя дразнить. — Только попробуй! Найди себе кого-нибудь другого, а-то от меня, глядишь, устанешь. — Не хочу находить другого… Пошли, а-то такими темпами до туда мы дойдем только к вечеру, — и снова взял меня за запястье и повел за собой. А я снова радостно улыбнулась. Теперь до пляжа мы добрались намного быстрее. К счастью, там никого не оказалось. Наверное, если кто и набрел на это место, то оно ему показалось непригодным для веселья. Потому что здесь хотелось вести себя тихо и спокойно. Мы прошли к пальмам и сели возле двух, вплотную стоящих друг к другу. И правда, этот маленький полукруглый кусочек пляжа казался отделенным от всего остального острова. Даже море здесь будто выглядело по-другому. И небо тоже. И солнце. И все это дышало умиротворением и дарило его. — Ты хотела поспрашивать меня о чем-то, — напомнил Сацуки. Точно. Я ведь успела забыть про эти, для меня очень важные, вопросы. — Кобаяши-кун передал мне ту флешку, — начала я, — и сказал, что ты сам скинул на нее все песни и попросил передать ее мне… Почему? — я посмотрела на него. — Зачем ты это сделал? К тому же скинул не только мои песни, но и свои. Особенно Orion de Shot Out. Какой в этом смысл?.. — Вечно тебе нужна причина и смысл, — усмехнулся Шиномия. — Только создаешь мне головную боль, спрашивая о таком. — Просто я знаю, что такое ты никогда не сделаешь без причины, — не отводила я от него внимательного взгляда. Сацуки выглядел так, будто я спрашиваю его о том, о чем бы он с радостью забыл или вовсе не делал. Мне даже стало немного обидно. — Мне захотелось, вот я и сделал, — сказал он. — Top Star Revolution была твоей песней. Мне хотелось, чтобы она у тебя была. На склеенном листе она не выглядит так красиво, и ты никогда не сможешь ее послушать. А Orion я скинул, потому что вспомнил, как ты ее слушала тогда, на провалившемся концерте Хаято, и что мне тогда сказала. Этого достаточно? — он перевел на меня хмурый взгляд. Да, этого было более чем достаточно. Даже, кажется, немного слишком, учитывая, что Сацуки предпочитает свои поступки прикрывать чем-то иным, нежели говорить правду. Однако в данный момент — частичную правду, потому что в его словах я уловила яркую недосказанность, которую он и не пытался скрыть. А возможно, и не мог. — Спасибо, что ответил, — улыбнулась я. — Мне действительно было важно и интересно узнать. — У тебя ведь не один вопрос был. Что еще? — окатил меня недовольством Шиномия. — Ничего. Я передумала. Мне хотелось спросить, почему он с такой резкой злостью отреагировал на подшучивание Кобаяши. Потому что мне показалась, что эта злость основана на чьих-то словах. Но я решила не делать этого, так как посчитала, что Шиномии не понравиться этот вопрос еще больше, чем предыдущий. Я подсела к Сацуки и положила ему голову на плечо. — Какое у тебя плечо удобное, — сказала я, улыбаясь. — Можно? — я подняла на него глаза. — Можно, — покосившись, разрешил он. — Что завтра будешь делать? — А ты? — Песню и музыку писать. У меня идея появилась. — Завтра в восемь вечера REMAINDS of MAIND устраивают концерт. Пойдешь? — Ты меня приглашаешь? — хихикнула я. — Не дождешься, — Сацуки дернул плечом, на котором с удовольствием разместилась моя голова. — Тогда я тебя приглашаю. Пойдешь? Шиномия не ответил — только тихо фыркнул, мол, опять не дождешься. Я смотрела на тихую гладь моря, которая красиво сверкала в свете солнечных лучей. Лучи проходили под воду, преломлялись, тускнели и никогда не доходили до глубокого дна. Я никогда не видела это своими глазами, но просматривала подобные фотографии, сделанные под водой. В реальности, должно быть, это выглядит намного красивее. — Может, послезавтра научишь меня плавать? — неожиданно спросила я и поджала губы, зажмурив глаза и мысленно надавав себе подзатыльников. — Хорошо, — быстро согласился Сацуки. — Только не жалуйся на спартанский метод обучения… С чего ты вдруг? — Хочу посмотреть на солнечные лучи под водой на глубине. — Для этого не нужно учиться плавать. Достаточно маски, задержанного дыхания и меня. — А тебя-то зачем? — удивилась я. — Чтобы ты не утонула. Я могу взять тебя за руку и утащить под воду. — Звучит жутковато. — Ладно, не утащить, а проплыть с тобой так, чтобы ты увидела подводные солнечные лучи. И, если что, закинуть тебя на поверхность, чтобы ты не наглоталась воды или случайно не захлебнулась, начав дышать ею через рот. — Отлично, — потерла я ручки. — Сначала погружение, а потом ты научишь меня плавать. — Да-да-да. — Класс! У меня бесплатный учитель по плаванию! — Не бесплатный, — гаденько ухмыльнулся Сацуки. Я от неожиданности подняла голову и испуганно уставилась на него. Ну, зачем я сказала, что он бесплатный?! Вот черт! — А что в качестве платы потребуешь? — с подозрением полюбопытствовала я. — Еще не придумал. — И его губы снова озарила гаденькая ухмылка, а в глазах заплясали черти. — Но тебе это точно не понравится. — Надеюсь, за рамки нормального и приличного ты не будешь выходить? — с надеждой спросила я. — Я подумаю, — разбил мою надежду Шиномия. — Ты ужасен, — насупилась я и положила голову ему на плечо, уже не спрашивая разрешения. Пусть терпит. Мы еще часа два пробыли на этом пляже. Разговаривая, ходили по воде. Он рассказывал смешные истории из их детства с Нацуки, много рассказывал про школу и друзей со двора: какие мелкие пакости они вытворяли, как дразнили девчонок, как дрались; это я его уговорила. Взамен он потребовал у меня рассказать побольше о себе, своей семье, о школе, о том, почему я решила играть на виолончели и как научилась. Я рассказывала все, о чем он спрашивал и о чем не спрашивал. Рассказала даже про того парня, который на спор встречался со мной. Сацуки назвал его «ничтожным ублюдком, которому я с удовольствием выбил бы зубы и сломал челюсть, потому что нормальные парни так не поступают», а меня «глупой наивной идиоткой». Потом я начала строить какую-то ерунду из песка. Сацуки следил за созданием «произведения искусства» и по завершении выдал: «Из тебя хреновый архитектор» и наступил на это нечто, отдаленно напоминающее замок. Я запустила в него шариком песка, а потом долго бегала по всему пляжу и между пальм. В итоге он окатил меня волной воды, затем и вовсе в ней искупал, а после вытащил на береге и обсыпал песком руки, ноги и одежду. Я смеялась и отбивалась. И он тоже смеялся. — Все из-за какого-то комочка песка, — возмущалась я, когда мы шли к моему вунгуа; многие пялились на меня, хихикали и перешептывались. — Никогда ничего не делаешь наполовину, да? — я обиженно посмотрела на него исподлобья. — Конечно, — довольно ухмыльнулся Шиномия. — Ты забавно выглядишь. Дай посмотреть, что твориться под кепкой. — Ну, уж нет, — накрыла я ее рукой и хмуро глянула на него. — А тебе весело. Поиздевался надо мной и веселишься. — Перестань ворчать. Сейчас придешь, встанешь под душ — и будет тебе счастье. Я его несильно пнула, чтоб неповадно было. — Иди ты… Идиот ненормальный, — и внезапно рассмеялась, представив, как отреагирует Томотика, если она сейчас в домике. — Чего ты смеешься? Недавно ведь возмущалась. — Сацуки шел, засунув руки в карманы шорт. — Представила реакцию подруги от моего вида, — ответила я. — Она всегда такая впечатлительная. Но, к счастью, не впечатлительнее Нанами-сан. Мы подошли к вунгуа. Попрощавшись с Шиномией, я зашла в домик. Сибуи не было, зато была Нанами. При виде меня она испугалась, спросила, все ли со мной в порядке. Я ответила и спросила, где Томотика. Она «пошла гулять с Иттоки-куном». Я улыбнулась, разулась, аккуратно прошла к кровати, оставила сумку, взяла все необходимое и направилась в душ. Сегодня вечером посмотрю фильм, послушаю музыку — на большее меня не хватит — и лягу спать.