голод

Намджунова рация ожила на третий час его бесцельного блуждания по базе. По правилам это вообще-то называется "изучение зачищенной территории", но к чему формальности. Намджун бродил между стенами того, что когда-то было его школой. Когда-то очень давно, кажется, в прошлой жизни. Когда никто слыхом не слыхал о вирусе с невыговариваемым названием, когда улицы заполняли машины и люди – обычные, восхитительно нормальные здоровые люди, а не странные существа с горящими глазами и свисающими лохмотьями кусками отмирающей кожи. Когда мир был просто миром, а не хаосом из полыхающего зарева, обломков зданий и регулярного воя сирен – громкого, резкого, вселяющего панику. Ужасно давно. То, что помещение пустует, Намджун определил с первых секунд, как переступил порог, держа оружие наготове. Но они здесь явно побывали – повсюду царил невообразимый бардак, напоминающий результат беснования буйнопомешанного. Зараженные твари не отличались особым умом. Голод – вот что гнало их вперед. Голод заставлял их творить разрушения, грубо и безвкусно ломая все вокруг себя. Голод, доводящий до отчаяния. У Намджуна язык не поворачивался называть их людьми. – Намджун, ты слышишь меня? Ты цел? – голос Сокджина едва прорывался сквозь паутину помех и скрипов. К тому же где-то завыла сирена – три коротких гудка. Поймали очередную тварь. – Я в порядке. Тут пусто, – проорал Намджун, слабо надеясь, что его услышат. Но его услышали. – Они там, Намджун. Будь осторожен. Хосок сказал, что ты справишься один. – Они? – переспросил Намджун. – Здесь должен быть один... – Двое, – перебил Сокджин. – Их двое, и они ведут себя странно. Нетипично для зараженных. Слишком... осмысленно, что ли. Их заметили на трех постах, и каждый раз им удавалось уйти. Кажется, эти твари эволюционируют. Намджун поморщился от звенящего отвращения в сокджиновом голосе. Им строго было запрещено высказывать к зараженным какие-либо эмоции. Самым распространенным был термин "зараженные", хотя на самом деле в этом кошмаре некому было задуматься о том, какое дать жертвам вырвавшегося из-под контроля вируса имя. Но Намджун не мог обвинять Сокджина. Сокджин потерял все – его дом находился в зоне, которую еще не смогли зачистить, о семье было почти ничего неизвестно. Почти. Мало кто знал о том, как Сокджин стрелял, глядя в отравленные желтые глаза своей жены. Намджун сам ненавидел их. – Я справлюсь, – пообещал Намджун и отключился. Он вслушивался в ночную тишину, прерываемую лишь гудками сирен. Не было слышно ни человеческих голосов, ни выстрелов, ни рычания моторов грузовиков. Он действительно был здесь один – и двое зараженных, которых нужно прикончить. Выбора нет. Ни у кого нет. Намджун вышел на крыльцо и бесшумно начал обходить здание по периметру. Свой фонарик Намджун не включал из соображений, что зараженные могут его заметить раньше, чем он их. Но на выручку капитану пришла луна – выглянула из-за фиолетовых туч и повисла на покрывале неба ослепительным белым диском. Намджун заметил его на третьем круге. А они действительно умнее, чем остальные – тень промелькнула практически бесшумно, Намджун только и увидел едва качнувшуюся входную дверь. Намджун подкрался к двери и прислушался. Кажется, зараженный опасался засады – он передвигался тихо и незаметно, даже с некоторой выучкой, но все же иногда выдавал себя. Послышался шум в левом крыле, и Намджун усмехнулся про себя. Столовая, в которой остались остатки еды и немного воды, – вот что привело его сюда. Но выйти отсюда эта тварь уже не сможет. Намджуново сердце стискивало медным обручем, пока он перебегал из одного затененного коридора в другой. Это не убийство, твердил он про себя, сжимая в руках холодную рукоятку. Это благородство – прекращать существования таких, как оно. Главное – сделать все быстро: оглушить и пристрелить. Схема немного более рискованная, но зато позволяла экономить патроны: почуяв опасность, зараженные, поддаваясь инстинктам, бесновались словно сумасшедшие, так что убить их с первого выстрела иногда оказывалось затруднительным. Выбить дверь, полсекунды на осмотреться – вот она, тень, шарящая у буфета, одним плавным прыжком приблизиться, замахнуться... Но чудом, не иначе, зараженный отклонился на миллиметр, и удар рукояти пришелся в плечо. Тварь отреагировала моментально, но совершенно не так, как ожидал Намджун, согнувшийся в три погибели от точного удара в живот. Сквозь ослепительную вспышку боли он уловил звон разбитого окна и, не успев перевести дыхания, бросился за ним. Боль в животе бултыхалась грязной мутной водой, заполняла легкие, но адреналин заставлял бежать за маячащей тенью. Адреналин и ненависть. А оно действительно умное, отметил про себя Намджун, когда зараженный начал водить его петлями между деревьев в школьном парке. Боль не утихала, но и зараженному было, видимо, не сладко – он бежал, прихрамывая, и Намджун понял, что настигнет его совсем скоро. Выбора нет. Совсем нет. Зараженный вильнул за угол, и от этого маневра у Намджуна прибавилось сил сотни здоровых человек – его жертва загоняла себя в ловушку, потому что впереди была бетонная стена и тупик. Он был уже совсем близко – Намджун различал его растрепанные каштановые волосы и даже заметил две бутылки воды в каждой руке. В какую-то секунду Намджуну даже стало его жаль. Они, эти твари, тоже хотят жить. Зараженный на секунду оглянулся – и сделал еще один отчаянный рывок. Намджуна прошиб озноб, когда он услышал вой – эти твари всегда кричали перед смертью, но никогда в их воплях не было столько боли и осознанного страха. Это конец. Это точка невозврата. И тварь, кажется, хорошо понимала это. А потом зараженный перецепился через вырытую неизвестным хулиганом в земле лунку и кубарем покатился вниз. До него оставалось два или три шага. Намджун уже возводил курок, он был готов, вот, еще доли секунды... И остановился, словно пораженный громом. Зараженный медленно перевернулся на спину и привалился спиной к забору. Он не собирался нападать, да и не мог после изнурительного бега и полученной травмы. Но было бы лучше, если бы он напал. Тогда бы Намджун не стоял столбом и не пялился в чужие глаза не чужого человека. Твари. Это не могло быть человеком. Лежащее на земле, загнанное, тяжело дышащее нечто. Намджун смотрел на него поверх дула пистолета и впервые проклинал себя за то, что дрожит рука. Это не могло быть Чимином. Даже несмотря на то, что у него было лицо Чимина, тело Чимина, и даже голос звучал, как будто это сказал Чимин, – дерзко, нахально и с отчаянной честностью, что резала по нервам, которые не успели одеревенеть. – Ну же. Стреляй, – криво ухмыляясь, произнес зараженный и оттянул ворот разорванной рубашки. Форменной рубашки. И на кармане еще блестела именная бляшка. Пак Чимин, третье отделение, сержант, группа крови... Намджун впился в эту бляшку глазами, словно в спасительный круг, потому что он до вечной мерзлоты между ребрами не хотел видеть омерзительный полузаживший укус на чиминовой груди. И глаза, поблекшие карие радужки, только слегка разбавленные желтым. Глаза Чимина. Все еще Чимина. – Что же ты ждешь, а, напарник? – продолжил Чимин, все так же лежа без движения. Его грудь тяжело вздымалась после бега, волосы прилипли к грязному лицу. И одежда была грязная и изодранная, вся в потеках крови и пятнах от травы и земли. Рассеченная щека. Слабые следы зубов на голом правом предплечье. Перемотанное пропитанными бинтами колено. И взгляд, болезненно-живой и осмысленный, взгляд, который пробирал до костей, который не давал Намджуну обмануть самого себя и спустить курок, как он делал сотни раз. – Ты же мертвый, – ляпнул Намджун, отрекаясь от очевидного. – Они сожрали тебя, и ты мертвый. – Я смотрю, ты быстро попрощался со мной, – язвительно хмыкнул Чимин и поморщился, двинув больным плечом. Чимину больно. В любой другой момент Намджун уже бы любую подходящую ткань на бинты, звал на помощь, сооружал бы, если надо, носилки, – да что угодно, черт возьми, Чимину больно! Но. Намджун видел собственными глазами, как почерневшие зубы твари впились в чиминову грудь. Слышал нечеловеческий крик и довольное сытое урчание. Он отошел слишком далеко. А в следующую секунду его оглушило осколком ими же заложенной бомбы-ловушки. Намджун мог все забыть. Очнуться в госпитале с чертовой амнезией и забыть все и, может быть, даже начать жить заново. Но Намджун не забыл. Зараза охватывала организм мгновенно – все человеческое пожиралось вирусом меньше чем за сутки. Намджун потерял своего напарника неделю назад. Намджун не мог поверить. – Брось. Ты же не убьешь меня, – прошипел Чимин, морщась от боли. – Раз до сих пор не пристрелил. – Заткнись, – выдохнул Намджун, вцепляясь в рукоятку. Никогда пистолет в руке не был таким тяжелым. Чимин криво усмехнулся и провел пальцами по шраму. Омертвевшей кожи вокруг было совсем немного – сантиметр-два, что тоже было странно. Зараженные через сутки выглядели как живые мертвецы – обезумевшие, жалкие, беспомощные. Только самые доведенные до края, осатаневшие от голода, кусали людей. Но Чимин выглядел как Чимин – если не считать жидкого золота на дне темной радужки и розового шрама с черными каплями крови и серыми ошметками кожи. – Мы должны пойти на контакт, – стало последним, что услышал Намджун. Первая бутылка оглушила его; Намджун еще успел почувствовать, как из носа потекло теплое и горячее. Вторая пришлась по виску; Намджун устоял. Но Чимин всегда считался одним из лучших в их отделении, когда дело доходило до рукопашки. Снова в живот и бултыхающаяся вода вместо воздуха в легких. Оседая на колени, Намджун почему-то знал: это не конец. И еще одно – он действительно сам позволил этому случиться. Шаги вокруг – чиминовы уверенные и чужие, незнакомые, слабые. – Он оклемается, – чиминов голос словно вечности тому назад, когда Намджун подхватил воспаление легких, и Чимин разговаривал с его матерью. Влажный поцелуй в висок. Шаги. Намджун провалился в темноту.