Серость твоих глаз...

- Дик, ну пожалуйста! Тебе. Для. Любимого. Человека. Жалко? Ричард умоляюще посмотрел на любовника, а затем с выражением как у приведенной на торг козы уставился на лежащее на диване алое платье. - Эстебан, то, что я тебя – учти, не за что-то, а вопреки всему – люблю, не значит, что я буду надевать эти тряпки. - Эти, как ты говоришь, «тряпки» стоят не одну сотню талов. Да такое и королеве было бы не стыдно надеть. Дик покраснел. - Похабник! Хоть королеву-то не упоминай. Эстебан прижал его к себе. - Ты – королева моего сердца, ясно тебе? Так что давай-давай, мой нежный цветок из надорских гор… - А ты, Колиньяр – ты редкая сволочь. И объясни мне, зачем я должен одевать всю эту роскошь, если через пять минут ты ее всё равно с меня снимешь? В глазах Дика плескалась тоска всех поколений страдальцев за Великую Талигойю. Конечно, после пары бокалов кэналлийского Эстебан был намного ласковее, чем в трезвом состоянии (когда начинал ревновать чуть ли не к каждому столбу), но… за несколько недель их связи Дик успел понять, что увлечение сочинением эротической лирики и прозы было не единственным и далеко не самым страшным проявлением творческой натуры Колиньяра. И приобрел привычку нервно дергаться всякий раз, когда любовник нежно шептал: «Слушай, Дик, у меня тут такая идея возникла!»... - Ну я просто хочу! Тебе жалко, что ли? Эру Рокэ ты бы не отказал, да? - Твою мать, Эстебан, сколько раз тебе говорить, что с монсеньором у меня ничего нет? Ладно-ладно, не смотри зверем, одену я эти тряпки. Но учти – это в первый и последний раз. - Ну конечно, честное слово герцога Колиньяра, что в первый и последний раз. В шкодливом взгляде ясно читалось невысказанное продолжение реплики: «потому что в следующий раз я придумаю кое-что более заковыристое». * - Ну вот, а ты еще сопротивлялся. Какая из тебя прекрасная эреа вышла… Таак, теперь еще личико накрасим… - Откуда такие познания в дамских тонкостях? - Откуда надо. Я же не Человек Чести, чтобы узнавать о плотской любви за пять минут до брачной ночи! - Не издевайся. - А ты не вертись и не разговаривай. Чуть приоткрой ротик, я тебе губы накрашу… Вот. Моя ты хорошая девочка. Можно хорошую девочку поцеловать? Как говорится в дамских романах, «их уста слились в страстном поцелуе…». Однако продолжение ситуации вышло скорее не как в романе, а как в пошлой комедии. Дверь открылась пинком ноги, и в спальню вошел Жоан Колиньяр. - Папа, что случилось? – спросил Эстебан. – Я еще позавчера попросил у тебя разрешения взять ключ от нашего загородного домика, и я тебе внятно на талиг объяснил, что буду с дамой. Дама, кстати, стесняется, ты ее скомпрометировал! «Дама» прятала лицо на груди у любовника, ее плечи чуть вздрагивали. - Извини. Да, вижу, ты в самом деле с дамой. Штанцлера – убью!!! Представь себе, этот ызарг подколодный сказал мне, что у тебя интрижка с парнем… ладно, что с парнем – еще так, мелочи, но кансильер вякнул мне, что твой любовник – Человек Чести! - Пап, ну ты сам подумай. Кансильер то и дело распускает слухи, что у кого-то из мужчин есть гайифская связь. Ой неспроста это… небось сам такой, вот на других и наговаривает. Лицо вице-кансильера прояснилось. - Умница ты у меня. Как я сам не подумал! Всё, сейчас поеду, скажу об этом баронессе Заль, ты же ее знаешь, ей сказать – это всё равно, что поручить ликтору объявить на главной площади. - Давай, папа, и побыстрее. А я занят, любимая ждет моего внимания. Аааай!!!! Ну вот, коленом по самому чувствительному пнула, сердится, что ты меня отвлек. Заботливый папочка поспешно удалился. Дик потерся щекой об щеку любимого и нежно промурлыкал: - Эстебан, любимый, у меня возникла одна потрясающая идея… Давай я тебя привяжу к кровати и отхлестаю плеткой? - Окделл! С ума сошел, что ли?! - Ну, если не хочешь, тогда в следующий раз твоя очередь одевать платье и быть послушной девочкой.