Свадебные драбблы

***

Приехавший на переговоры Батя выглядел странно. Он долго стягивал в приемной тяжелую и слишком жаркую даже для Питера куртку, старательно не обращая внимания на изумленные взгляды емельяновской секретарши и самой Емельяновой, решительно отказался от предложенного пискляво-перепуганным голосом кофе, чуть потоптался и шагнул в министерский кабинет, краем уха услыхав, как министр требует, чтобы секретарша принесла ему, Бате, большую кружку крепкого горного чая, да-да, того самого, из личных запасов. В кабинете министра он монументально устроился за столом, придвинул к себе чистый блокнот, достал из стаканчика на переговорном столе карандаш, и вопросительно посмотрел на министра. Министр уселась напротив, внимательно разглядывая визави, правда, уже без былого изумления. — Ждем, — спокойно проговорила та, — вы, товарищ контр-адмирал, прибыли на встречу первым. — Ты чего злая такая? — вдруг изумился Булатов, заметив злость Елены, словно той несвойственны были эмоции вообще и злость в частности. — Я не злая, — поправила та, — я раздраженная. Проект нашего сотрудничества — ересь дикая, понимаешь? Мы с тобой быстрее договоримся, чем я с вашим директором или хлыщом-Приговым. — Это почему еще? И кстати, с чего ты взяла, что Пригов — хлыщ? — Потому что первому я не простила поговорку, а второму, — женщина замолчала, явно подбирая слова или объяснения, — ну считай, что второму я не простила увлечение живописью. А подробнее тебя Рита проконсультирует, — Лена улыбнулась и тут же посерьезнела: в кабинет вошли «чужие». Всё совещание Елена промолчала. Приветственное слово — не в счет. Отчаянно сражались ее юристы и технари, до хрипоты спорили коллеги Бати, а Емельянова, откинувшись в кожаном кресле, смотрела, просто смотрела, время от времени прихлебывая давно остывший кофе. Парочка силовых министров, наблюдавшая за действом с плазмы, иногда вставляла какие-то замечания, по делу или нет, и не дельные соображения спокойно отметала девочка-юристочка, да так, что пару раз — Батя следил внимательно — генерал армии на экране хмыкал, с трудом сдерживая смех. В итоге договорились договариваться. Присутствующие поднялись, собираясь кто покинуть кабинет, кто пересесть из-за круглого переговорного стола за рабочий стол, когда Емельянова хриплым от долгого молчания голосом попросила: — Товарищ контр-адмирал, задержитесь, пожалуйста! — и замолчала, глядя как-то так, что Булатов, опустившись обратно в кресло, собирался рассказать, с чего это он такой взъершенный. Емельянова — это Батя усвоил давно — умела видеть главное и задавать вопросы только взглядом. А еще она также точно, как и он сам не так давно, знала, что теперь выговориться надо ему. И предоставила такую возможность. Секретарь вошла неслышно, принесла на подносе кофе Елене, чай Булатову, блюдо с бутербродами и пирожками, бутылки воды и блюдечко с лимоном. Вышла она молча. Степени «дрессуры» Батя даже позавидовал: ему, выпавшему из процесса на несколько часов, уже накидали бы сотню вводных. — У меня вся информация и так здесь, — Емельянова постучала наманикюренным пальчиком по смартфону, сделала глоток кофе и снова уставилась на Батю. И он заговорил. Он рассказал о переводе в Мурманск, потом о попытке теракта в Питере, отчего у Елены четче прорезались скулы, о ранении Даны, о приезде Варяга, о встрече с сыном, и о ранении самого Варяга в конце-концов. И о неутешительных прогнозах грозного военного хирурга. — Сашенька, — контр-адмирал даже не понял, как на связи появился Гордеев, — Сань, привет. Я конечно язва, аневризма и далее по тексту, но сейчас я хочу отправить тебя за полярный круг. — Надеюсь, не температуру медведям измерять? — спокойно поинтересовался врач, усаживаясь за стол и открывая ежедневник. — Нет, всего лишь «Нерпам», — невозмутимо парировала женщина, отчего оба мужчины заржали. — И заодно прихвати с собой Лазаря с Наташкой, если можно. Собирайся, мы сейчас что-нибудь с небом и бортами придумаем. Лена дошла до двери, попросила пригласить какого-то Корнета и посмотрела на Батю. Глаза у нее теперь были точными. — Да ты что, мальчик! Ведь есть же газета! — непонятно проговорила она. В Мурманске было очень ярко и очень холодно. Разноцветные домики казались ватными игрушками — столь плотно облепила их игольчатая прозрачная изморозь. Гордеев недовольно пробурчал что-то сквозь мех форменной куртки, мгновенно ставший белым от замерзшего дыхания, Лазарев усмехнулся, Бахметьева смахнула льдинку со щеки — от холода у нее льдились глаза. Встречавшая их Рита изумленно посмотрела на прилетевших, проводила к машине и, сев за руль, поехала. Куда — и так было ясно. Слишком хорошо и сама Кошкина, и Булатов знали, что в гостиницу или на базу гости не поедут. Их ждал госпиталь. И они сами стремились туда. В госпитале холод отступил. Совсем. В госпитале всем вдруг стало жарко, словно визит трех не самых известных в медиа врачей, вдохнул жизнь в промерзшие стены или вкатил горячие уколы по венам. Багира потянулась, словно кошка в лучах тепла, а медики, сбросив багаж и куртки в гардеробе, привычно-буднично облачились в халаты, трансформируясь из попутчиков в профессионалы и растворились. Были — и пропали. — Они на своей территории, — негромко проговорил Булатов изумленной Багире, — не стоит им мешать! — Сейчас прольется чья-то кровь, — негромко проговорил Лазарев, только что вместе с Наташкой, Сашей и местным доктором осмотревший двух пациентов — девушку и мужчину. То, что Гордеев на взводе стало ясно через минуту, то, что на взводе Наталья — минут через пять. — Прольется — остановлю, — невозмутимо пожал плечами местный коллега. Гордеев рассмеялся, мгновенно сбрасывая истерику и очень запоздало — делать это следовало гораздо раньше — признавая в нем профессионала, безусловно равного себе, а Наташа расширившимися глазами смотрела на хирурга. Что-то в этом обыденном движении было такое, особое. Как-то очень странно вел себя и сам доктор, и его халат, как-то непривычно, если не неправильно. — Мои руки — погоны ангела, что стоит за твоей спиной, — тихонечко пропела Бахметьева первую строчку навязшего на зубах и почему-то попавшего в ТОП ротаций романса. Местный врач вздрогнул, отставив только что закипевший чайник, внимательно посмотрел на Наташу, а потом снова принялся заваривать чай — до базовых приемов гостеприимства дело дошло поздним вечером, если не ночью. — Мне кофе! — потребовал Гордеев, но по ординаторской потек такой упоительный запах трав и чего-то еще сладко-сдобного, домашнего, что Александр махнул рукой, соглашаясь с чаем. — Я знаю, что делаю, — успокоил его хозяин территории. — Вы надолго к нам? — Да нам, похоже, домой пора, — теперь настала очередь пожимать плечами Гордееву, — ты и сам со всем справишься, мы тебе тут помешаем скорее, чем поможем. Это пациенты и их близкие истерят и требуют чуда мгновенно и кофе на сдачу, вот и приходится чудеса совершать. Но ты-то это не хуже меня знаешь. И по чудесам ты и сам мастер. Такую операцию в одни руки провести — это же фантастика какая-то. Так что поедем мы, если ты конечно, не против. — Вике только нагрузки сбрось, — потребовала Натали. — Она, конечно, в бой рвется, а ей неполезно сейчас, это я тебе как акушер говорю. Ну и на роды зови, я прилечу. Впрочем… — Останьтесь, — вдруг негромко попросил мужик, расставляя на столе чашки. — Хотя бы на сутки. — Да хоть на пять, — уронил Лазарев. — Только зачем? — За столом, — вдруг сказал Саша, что-то почуяв. — Хорошо, останемся. Но тогда уж рассказывай, чем тебе еще помочь? С этими двумя помощь тебе точно не нужна. — Да тут еще несколько пациентов есть, правда, не совсем по вашему профилю, — доктор протянул стопку карт, — я бы завтра их с тобой вместе посмотрел бы. Саша быстро перелистал карты, отложил две и усмехнулся: — Этого и я бы посмотрел — слишком давно он не показывался нам, хотя проблем я не вижу, а вот эту и смотреть нечего — все что есть, все наследственное. Так что там семейство в полном составе надо психологам показывать, всем спокойнее будет, это я тебе как врач говорю. Доктор коротко взглянул на протянутые ему карты, усмехнулся, а потом расхохотался в голос: — Вот ты сам их к психологу и веди. Хотя лучше, конечно, не к нему, а прямо в ЗАГС. Все польза! — Отведу, — как-то неожиданно хищно пообещал Гордеев, — ох, отведу. Только потом не жалуйтесь!

***

Ленка свернулась в клубок. Ей нелогично не хотелось янтарно-розового палтуса и пива. У стола остались только мужики и лысость. Лерка еще ехала домой, пообещав оторвать головы всем, если рыбки ей не останется. Ленка тогда улыбнулась шутливому мужскому испугу и незаметно убрала из пакета три штучки — мурманский соленый палтус штука специфическая, способен исчезать в самый неподходящий момент. Подошел Вензель, положил башку ей на колено, потерся. Лена наблюдала. Молча. Ей вообще нравилось наблюдать в последнее время. И вспоминать былые наблюдения. Вообще, эти наблюдения почему-то носили исключительно феминистический характер. Вспомнить хотя бы, как перепугался бравый контр-адмирал, когда она, пытавшись чуть-чуть привести его в норму, процитировала Командора, благоразумно опустив имя «Алексей». Булатов и так перепугался, услышав от нее «Мальчик», что было бы, услышь он чужое имя, думать не хотелось совсем. О том, как растерялся в клинике Ковалева Макс, она вообще вспоминала часто и с хохотом. Курсант Рождественский вообще был единственным мужчиной в ее окружении, в чью воспаленную голову пришла мысль о том, что она может быть … ммммм, как это, содержанкой Шойгу. Дед, когда услышал от нее эту историю, хохотал так, что спугнул всех дачных ворон. Ну, а страхи Гордеева вообще описаниям поддавались с трудом. Впрочем он, надо признать, придя в медицину катастроф, пугаться перестал как-то вдруг, словно почувствовал за спиной то, что ощущала сама Лена — всю мощь страны. Сейчас Гордеев выглядел не испуганным, конечно, а таким… что-то серьезно обдумывающим. Что-то, что заставляло его переживать. Сильно. Постоянно. Нелогично. Лена знала точно: надави она чуть-чуть, и Гордеев выложит ей все. Но давить не хотелось. Сашка рассказывал о Мурманске. О разноцветных домах и Алеше, о карликовых березах и мемориальном Маяке, о центральных Пяти углах и золотых бухтах в темени полярной ночи. Сашка рассказывал о родном городе ленкиной подруги, и Лена, прикрыв глаза, вспоминала. Она могла бы рассказать больше — о россыпях морошки на стылых камнях, о самом длинном мосте, о кислющих новогодних мандаринах, чудом сбереженных мамой той самой подруги и о щедром тропическом пиршестве — папа ее, торговый моряк, вернулся в порт приписки предновогодним утром. Она могла бы рассказать о кировских рудниках и суровости Хибин, об Имандре и Куэльпорре — впрочем, о Хибинах и сам Сашка рассказать мог. Ленка почти задремала, убаюканная воспоминаниями, когда Гордеев аккуратно взял ее за руку. — Покурим? — предложил Саша, протягивая Лене ее старую пуховку. — Созрел, — улыбнулась Лена. — Пойдем. На улице холод обрушился с какой-то сокрушительной силой, подстегиваемый неожиданно сильным ветром, а Сашка, улыбнувшись этому холоду, заговорил. Отчет о его и лазаревско-бахметьевской командировке Лена знала и так, и теперь с изумлением слушала, что «эти двое ненормальных», умудрившись родить уже двоих детей, при этом обоих через кучу «если» и «вдруг», так и не нашли времени добежать до ЗАГСа, даром, что живут в соседнем с ним доме. — И что? — Да ничего, — махнул рукой Гордеев. — Только это бедой закончится, это я тебе как врач говорю. Там по этой причине катаклизмы намечаются, почти мирового масштаба. И потом, я обещал их поженить. — Ты успел поменять место работы? — иронично выгнула бровь Лена. — Не знала. — Нет, я подумал, — буркнул Саша, а Ленка про себя пробормотала сакраментальное из детства «и тебе понравилось», — что мы вместе что-нибудь придумаем. — Придумаем… — прошептала Лена, медленно затягиваясь тонкой сигареткой. — Придумаем… Она докурила, зло ткнула сигарету в уличную пепельницу, потом, видимо, что-то придумав, быстро сунула ноги в валенки и помчалась к калитке. — Придумала, — довольно кивнул Саша, докурил и вернулся на кухню, пить пиво. Вошедшая на соседнюю дачу Ленка улыбнулась: коллега-министр и коллега-замминистра были на месте. Пока она излагала, чего ее душеньке надо, лица мужчин суровели. — Ну и чего вы стали из себя каменных великанов с острова Пасхи изображать? — поинтересовалась Лена. — Что невыполнимого я хочу? — Все выполнимо и все не логично, — спокойно ответил дед, наливая ей чаю. — Самое главное скажи, зачем? Зачем это надо тебе? — Мне это даром не надо, — обиженно зашипела обжегшаяся Лена. — У меня, дед, чуйка. Обыкновенная чуйка. Ну и да, да, я решила бы все это и сама, Инка и Александр мне не отказали бы, но это не честно. Так что поработайте, мужики, а? — Лена отставила чашку и исчезла столь же быстро, сколь и появилась. Остановившись на дорожке между двух ворот, Лена позвонила. Верная кастелянша, услышав, что требуется Емельяновой, на секунду зависла. — Ниночка, одну уникальную свадебную форму вы уже шили. Теперь требуется сшить еще две. В чем проблема? — Ни в чем, — призналась женщина и отключилась. Генерал Шойгу знал точно, что хотелки Елены Емельяновой стоит исполнять быстро, поэтому его подстегивающие звонки возымели свое действо: все необходимые документы оказались в его распоряжении уже через три дня. Они могли там оказаться и быстрее, но почти два дня сам генерал армии провел там, куда хода даже его адъютанту не было. И теперь он, придирчиво изучив материалы, позвонил бывшему помощнику, чтобы утрясти два графика: собственный и Елены. Графики оказались синхронными, и Шойгу заказал борт. В Кубинке Лена появилась почти налегке. На ней почему-то была полевка, вещей с собой не было совсем, но Валерка тащил два плотных одежных кофра. Емельянова легко взбежала по трапу, и к тому моменту, как хозяин борта поднялся в салон, уже с комфортом устроилась в любимом кресле, потягивая принесенный проводником дрянной бортовой кофе. Дождавшись, пока дед устроится напротив нее, она протянула руку: — Документы! Дед, хмыкнув, выложил на стол давешнюю папку, Лена мгновенно принялась изучать документы. Пролистав два новеньких паспорта, Лена едва не по слогам прочитала свидетельство о браке, ответив на незаданный вопрос: — В моей практике был случай, когда умудрились фамилию жены перепугать. Одну из самых простых, кстати. А в случае наших новобрачных, я бы вообще ничему не удивилась бы. Кстати, дед, у тебя кормят? Я голодная вообще-то. — У меня еще и поят, Лен. Сейчас все будет. …Наевшаяся Ленка мгновенно уснула, попросив разбудить ее за полчасика до посадки. Проснувшись, Ленка залпом выпила чуть остывший кофе, потянулась и кивнула деду на один из кофров: — Переодевайтесь, господин генерал! Потом переоденусь я. — Переодевайся тут, — великодушно разрешил дед, подхватывая чехол и уходя с ним во второй салон. Форма арктического камуфляжа села, как влитая. В первом салоне обнаружилась Елена в такой же форме. Дед хмыкнул. — Не хмыкай, господин свадебный генерал, — посоветовала Лена, — тебе-то уж эта роль хорошо известна. Явление двух высших офицеров на проходной вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Дежурный замер соляным столбом, кто-то из пробегавших мимо обрушил на пол стопку документов и тоже замер. Дед, оценив ситуацию, с силой отодвинул офицера в сторону, неожиданным молодым козлом перескочил барьер, протянул руки Елене, которая тоже умудрилась не без некоторой грациозности преодолеть преграду. — Ну идем, — сделал шаг Шойгу, — заварила кашу — расхлебывай! — Расхлебаем, — пообещала Лена, — ох, расхлебаем! — Встать, смирно! — взревел медведем Шойгу, распахнув двери ситуационного зала. Елена с трудом удержала смех: почему-то количество зоологических ассоциаций в данный момент превышало ПДК. Булатов и Пригов нервно обернулись, тем не менее, замерев. Багира попыталась было радушно рвать навстречу, но внезапно настороженно замерла, сверля Лену подозрительным взглядом. Все же, чуйка у Кошкиной тоже присутствовала. — Вольно, — приказала Лена, жалея присутствующих. Это ей не привыкать было к неожиданностям, остальные же, пожалуй, кроме Бати и Багиры, выглядели растерянными. Булатов подошел, цедя сквозь зубы что-то про явления. — Ты поаккуратнее, адмирал, — посоветовала закипающая Емельянова: заваренная ею каша подгорала, — до состояния привидений мы пока не дошли, но статус нынче особый, хотя, если верить традициям, генералам привычный. — Только не говорите мне, что вы бросили свои половинки и… — Не скажем, — рассмеялась Лена, — не скажем. Мы скажем «горько!», как только госпожа Булатова отмереть изволит. А вы изволите забрать у нас документы. — Это теракт! — буквально возопил Пригов, на что Шойгу, осклабившись, сообщил ему, что теракт будет, когда новобрачные вознамерятся еще одного детеныша родить, а лучше парочку. И вообще, лучше бы Пригов не вопил невесть что, а шампанское нес, ибо горько! На этот раз слово «горько» услышали. Неуверенное и полувопросительное «Горько» Родионова подхватило абсолютно счастливое и радостное «Горько!» Шумова. Кажется, в данный момент именно он, проводящий с «этими двумя» в ограниченном помещении большую часть времени, радовался такому разрешению давно назревшей проблемы активнее всего. Гордеев не врал — конкретно эти недообраченные реально могли стать проблемой мирового масштаба. «Горько» разнеслось эхом по залу, и почти все офицеры КТЦ через секунду скандировали «горь-ко — горь-ко!». Выражение лица Багиры было непередаваемым, но кажется, у Булатова на такой взгляд был иммунитет. Ну или просто он надеялся, что сработает принцип «Приказы старших по званию не обсуждают». А потому счастливый Батя сграбастал Багиру в абсолютно собственнические объятия и начал целовать… Лена мужественно делала вид, что картина не напоминает ей нечто, готовое перерасти в болевой захват, но все же решила главного зачинщика сего мероприятия «молодоженам» не сдавать. С сожалением отпустив новоявленную жену через несколько минут, Батя очевидно вернул себе способность внятно мыслить, и вдруг поинтересовался: — А кто расписался-то за нас? — Да какая тебе разница, кто два крестика в книжке нарисовал? — пожала плечами Лена. — Вы только не забудьте автографы в своих новых паспортах оставить, а то, знаете ли, ваши младшие братья иногда бывают страшными занудами… И нет, прости, но, — заметив начавшийся разгораться в глазах Риты огонек, осадила ее Емельянова, — развестись или признать брак недействительным на этом основании не получится, сколь не пытайся. А вот мужа шантажировать… Намек Рита поняла. О том, что в принципе и развестись всегда можно, она промолчала. — Ну ты даешь, Емельянова! — дед расслабился только в салоне собственного борта. — Даже не начинала еще, — отмахнулась Лена. — Давала бы я, если бы на твоей и моей форме появились бы кокетливые воланчики. И если воланы на женской юбке — приемлемый элемент декора, то вот на рукавах, штанинах и прочих пятых точках брюк они выглядели бы так, что это адресуя тебе надо было говорить: «ну ты даешь!». И вообще, дед, полетели домой, а? Мы с тобой тут уже лишние! На обратной дороге задремал дед. Лена пила кофе и коньяк, поглядывая в иллюминатор, а коллега-министр метался в кресле, словно ему снился кошмар. В конце концов, Лена, сжалившись, тряхнула Сергея за плечо. Тот открыл глаза, посмотрел на Лену, на рукава собственного кителя, потом — на штанины брюк. Он поерзал в кресле, явно прислушиваясь к внутренним ощущениям, потом успокоился и залпом допил коньяк из ленкиной рюмки. — Кошмар приснился, — сообщил он Лене, — кошмар кошмарный. Выезжаю я на парад, собираюсь перекреститься под сводами ворот, и понимаю, что на мне китель в стиле «танцор диско» в рюшечках, а вместо брюк вообще шортики парашютиком, и тоже с оборочками. Елена расхохоталась, пряча лицо в ладонях, а потом, сквозь смех, проговорила: — Я даже боюсь думать, как выглядела бы моя парадка в стиле «танцовщицы ламбады». Кстати, надо будет сшить камуфляжный топик розово-сиреневых цветов к отпуску. Скажи, тебе понравится? — Ну так это же будет твой топик, так что пусть Романову нравится. — С чего ты взял, что мой?