Сын садовника

      Когда поздним вечером из окна своей комнаты Эрик заметил скачущего по озаренной ярким лунным светом дороге всадника, он и помыслить себе не мог, что это скачет его судьба и что совсем скоро он получит известие, которое изменит всю его жизнь. Впрочем, даже тогда, когда запыхавшийся слуга возбужденно сообщил Эрику, что его срочно вызывает к себе хозяин, даже тогда юноша ни о чем не догадался.       Меж тем известие, доставленное хозяину замка поздним гостем, привело того в ужас. Морис Д’Эркье, граф де Гийнн, которому недавно исполнилось сорок восемь лет, давно уже вел жизнь затворника. Будучи по своей натуре человеком решительным и прямолинейным, он не сумел приноровиться к жизни в Монкье, где нужно было постоянно помнить о том, что можно произнести вслух, а что – нет. Именно поэтому, прослужив при дворе несколько лет, граф де Гийнн удалился в свое фамильное поместье, полностью посвятив себя воспитанию сына и прочим семейным заботам. Гость, знавший его только понаслышке, отметил про себя поразительное благородство его черт, красоту его немолодого уже лица, необычную для его возраста статность фигуры. Было очевидно, что в молодости граф Д’Эркье де Гийнн был красив необыкновенно. Впрочем, гость, отлично знавший его сына Шарля, мог судить об отце и по прекрасной внешности юноши. Гость знал также и о том, что Морис Д’Эркье своего единственного сына просто обожал, о чем Шарль не раз говорил ему.       Однако барон де Пуссен видел также, что и Шарль нежно любит своего отца, тем больнее барону было сообщать графу де Гийнн о том, что его сын вместе с несколькими другими молодыми людьми арестован и обвинен в подготовке заговора против короля. Граф де Гийнн растерялся, может быть впервые в своей жизни. Он хорошо знал своего доброго и благородного мальчика, которому сам лично с самого раннего возраста внушал любовь и почтение к королю. Морис знал, что Шарль никогда не совершил бы подобного преступления, однако крайне встревоженный вид барона Рене де Пуссен не позволял усомниться в правдивости его слов.       – Никогда не поверю, что Шарль способен забыть все, чему я его учил, – покачал головой Морис Д’Эркье.       – Я тоже не верю в то, что он мог замыслить что-то худое против его величества, но, тем не менее, положение вашего сына отчаянное, – вздохнул Рене. – Король настроен крайне решительно и не слушает никого, кто пытается замолвить хоть словечко в оправдание заговорщиков. Через две недели состоится казнь, и тогда уже ничто не спасет Шарля.       – А сейчас?.. Что или кто сейчас может спасти моего мальчика?       Рене пожал плечами.       – Я испробовал, кажется, все. Я сам лично просил короля помиловать Шарля. Мой дядя – маршал де Трюйер – молил его о том же. Однако король остался непреклонен.       – Вы думаете, мне стоит попытаться броситься к ногам его величества? – неуверенно проговорил граф де Гийнн.       Рене печально улыбнулся.       – Не уверен, что это поможет Шарлю. Его величество невозможно разжалобить. Он никогда не меняет свои решения… Впрочем, при нашем последнем свидании Шарль просил меня обязательно сообщить о случившемся некоему Эрику Шартье. Вы ведь знаете его, граф?..       – Эрика?! – лицо графа де Гийнн сразу стало холодным и замкнутым. Он недовольно поморщился и вымолвил сквозь зубы: – Как мне не знать его, если именно из-за этого мальчишки мы с Шарлем столько раз ссорились?..       Барон де Пуссен кивнул.       – Шарль говорил, что вы терпеть не можете Эрика. Но уж если он сможет хоть чем-то помочь вашему сыну, не стоит ли вам оставить старые обиды, граф?       – Помочь? – не скрывая сарказма, протянул Морис Д’Эркье. – Интересно, чем может помочь моему сыну сын садовника, если даже ваш заслуженный и прославленный дядя – маршал де Трюйер – не смог сделать этого?       – Сын садовника?! – искренне изумился Рене. – Вы хотите сказать, Эрик Шартье – сын простого садовника?       – Не хочу сказать, но именно это я вам и говорю, – подтвердил Морис хмуро.       Рене какое-то время озадаченно смотрел на графа де Гийнн, потом тяжко вздохнул:       – И все же я должен выполнить просьбу вашего сына и сообщить этому молодому человеку о том, что Шарль попал в беду.       Граф сердито хмыкнул и, поколебавшись несколько мгновений, вызвал слугу.       – Камю, передай Эрику, что я хочу его видеть, – распорядился он безапелляционным тоном, когда склонился перед ним в поклоне. – Немедленно.       – Да, ваша милость, – отозвался Камю и исчез за дверью.       – Вы довольны? – поинтересовался Морис, покосившись на гостя. Тот примирительно заметил:       – Я просто хочу помочь Шарлю.       – Я тоже хочу этого, – сказал граф жестко. – Но, убей меня Бог, не понимаю, чем может помочь моему мальчику сын садовника!       – Не знаю, – барон де Пуссен пожал плечами. – Однако Шарль очень настаивал, чтобы я рассказал Эрику обо всем. Я не имел, разумеется, и понятия, что Эрик – сын садовника. Шарль сказал только, что у него светлая голова, и он обязательно что-нибудь придумает.       – Мой сын просто идеализирует этого мальчишку. Эрик ничем не отличается от сотен других людей, и его умственные способности весьма заурядны, – пробурчал Морис недовольно.       Рене улыбнулся снисходительно.       – Ваш сын еще слишком юн и вполне понятно его стремление видеть все самое лучшее в своем… друге, – легкая запинка барона не ускользнула от внимания графа де Гийнн.       – В своем любовнике, вы хотели сказать, – проговорил он с ехидной усмешкой. – Откровенно говоря, связь моего сына с Эриком никогда не нравилась мне только по одной причине: мой сын слишком легко попал под влияние этого простолюдина. Эрик вертел им, как хотел, просто веревки из него вил, пока я не отправил Шарля на службу к королю, – Морис тяжело вздохнул. – Хотя теперь я думаю, а не совершил ли я ошибку, которую теперь уже невозможно исправить, – голос графа вероломно дрогнул, и Рене поспешил успокоить его:       – Не стоит отчаиваться раньше времени, граф. Господь Бог милостив, он не зря дарует нам надежду.       Граф вновь тяжело вздохнул:       – Надежда – это все, что у меня осталось.

***

      Прошло несколько томительных минут ожидания, потом раздался негромкий стук в дверь.       – Войдите, – крикнул граф, и Рене с любопытством взглянул на входившего. От Шарля он уже слышал много восторженных слов в адрес этого юноши, и ему не терпелось убедиться в правоте Шарля. Однако через мгновение его любопытство сменилось изумлением, а еще через мгновение Рене понял, что влюбился. За те годы, что он провел при дворе короля, где все, в том числе, и король, а вернее сказать, в первую очередь – король, просто поклонялись юношеской красоте, Рене видел немало красивых молодых людей, но вряд ли кто-то из них мог всерьез соперничать с этим белокурым ангелом – сыном простого садовника.       Эрик Шартье был не просто красив. Он был божественно прекрасен. Его густые белокурые волосы волнами ниспадали на плечи. Серые глаза, казавшиеся серебристыми из-за мерцавшего в их прозрачной глубине огня, были опушены длинными черными ресницами. Горделивый излом черных бровей. Тонкий прямой нос. Чувственные губы. Изящная линия подбородка. Стройная гибкая фигура, поражавшая одновременно своей хрупкостью и какой-то внутренней силой. Нежная медовая кожа, светившаяся поистине неземным светом. Казалось, создавая этого простолюдина, Бог не сделал ни одного неверного мазка, сотворив подлинное Совершенство, живое олицетворение Красоты и Небесной Чистоты.       Меж тем юноша, бросив быстрый оценивающий взгляд на пожиравшего его глазами незнакомца, почтительно поклонился хозяину.       – Вы хотели видеть меня, ваша милость? – проговорил он с подчеркнутой вежливостью, затем вновь взглянул на незнакомца, машинально отметив про себя его привлекательность. Барон Рене Д’Эттоль де Пуссен действительно был одним из красивейших людей при дворе короля. Высокий, стройный, сильный, с густой каштановой шевелюрой, ясными синими глазами и правильными чертами лица. Десять лет назад именно Рене своей красотой очаровал короля настолько, что тот оставил ради него первую и самую главную привязанность своей жизни – графа Этьена Д’Алье де Фийе.       Именно барон де Пуссен стал вторым любовником короля и оставался им два года, пока в жизнь повелителя Эльмайры не вошел (а вернее – пока не ворвался вихрем, сметя всех на своем пути) юный и прекрасный барон Александр де Реналь, совершенно пленивший сердце короля. Разумеется, Рене был крайне удручен появлением соперника, он мог бы и возненавидеть Александра, если бы это было возможно. Однако все дело было в том, что барона де Реналь было невозможно ненавидеть. Обворожительный красавец Александр обладал поистине дьявольским очарованием и при этом имел характер мягкий и благородный. Он был одним из тех редких людей, которых нельзя не любить, и Рене даже не ревновал к Александру короля, тем более что при всей своей жесткости Винсент IV был весьма щедр и великодушен по отношению к своим бывшим любовникам. Так, граф де Фийе, будучи самой первой любовью короля, навсегда остался его лучшим другом и доверенным лицом, по сути дела – вторым человеком в королевстве.       Впрочем, и Рене не был обижен судьбой, в свои двадцать восемь он занимал видное место при дворе короля. Да и вниманием юных красавчиков, коих в Монкье всегда было несметное количество, Рене обижен не был. У него было много романов, но только теперь, разглядывая с восторгом Эрика Шартье, Рене понял, что никого еще, в сущности, не любил и, похоже, именно этому простолюдину будет отдано сердце именитого барона де Пуссен.       Вне всякого сомнения, Эрик заметил повышенный интерес незнакомца к своей персоне, и в глубине его прозрачных серебристых глаз полыхнуло пламя, но тут же погасло. Эрик вновь с почтением глянул на графа де Гийнн. А тот недовольно хмурил брови, тоже приметив, с каким восхищением разглядывает юношу поздний гость.       – Позвольте представить вам Эрика Шартье, барон, – проговорил граф де Гийнн с явным неодобрением.       Рене, словно очнувшись, взглянул на графа и, слегка покраснев, кивнул Эрику.       – Я – барон Рене Д’Эттоль де Пуссен, – произнес он, обращаясь непосредственно к юноше. Тот молча поклонился и устремил на Рене прямой взгляд.       Барон почувствовал вдруг неожиданную робость. Легкая дрожь пробежала по его телу, но он постарался взять себя в руки.       – Это вы хотели видеть меня, ваша милость? – обратился к нему Эрик учтиво.       – Да, – слегка осевшим голосом отозвался Рене и тут же перехватил насмешливый взгляд графа де Гийнн. «Старый черт! – выругался про себя барон. – Понял, что я запал на мальчишку. Бог мой, неужели это так заметно?» А вслух продолжал почти спокойно: – Я прибыл в Алькамо отнюдь не с добрыми вестями.       Эрик посмотрел на Мориса Д’Эркье, тот опустил глаза.       – Что-то с Шарлем? – поинтересовался он тихо.       Рене кивнул.       – Я уже рассказал графу, что случилось с его сыном, – пояснил он. – Шарль попал в большую беду. Его обвиняют в подготовке заговора против его величества.       – Вздор! – отрезал Эрик ледяным тоном. – Шарль боготворит короля. Последний месяц перед отъездом в Рамбуйе он просто бредил именем нашего государя.       – Вот и я про это же, – не выдержал граф. – Шарль никогда не пошел бы против его величества.       – Факт остается фактом, – возразил Рене, против воли лаская взглядом изящную фигурку юноши. Тот, заметив это, гневно сверкнул глазами, но голос его, когда он заговорил, был так же ровен и спокоен.       – И что же теперь ждет Шарля? – осведомился Эрик. – Тюрьма?.. Ссылка?.. Или…       – Смерть, – коротко бросил барон де Пуссен.       Эрик закусил губу и отвернулся. Рене взглянул на Мориса Д’Эркье, на глаза которого навернулись слезы, и Рене почувствовал себя виноватым.       – Не все еще потеряно, – добавил он мягко. – Нужно надеяться на лучшее.       Эрик повернулся к нему.       – Насколько я знаю, наш государь чрезвычайно жесток к тем, кто замышляет против него недоброе. И это всегда казалось мне весьма разумным с его стороны, поскольку заговорщики посягают не только на его жизнь, но и на величие короны, – молвил юноша спокойно, и Рене не смог скрыть своего изумления. То, что Шарль был абсолютно прав насчет светлой головы своего любовника, оказалось бесспорным фактом. Но то, что эта голова принадлежала сыну садовника, было просто немыслимо. Меж тем юноша, сохраняя ледяное спокойствие, продолжал: – Однако теперь, когда дело касается Шарля, я уже не так уверен в необходимости подобной жестокости. Тем более, я слышал, что его величество никогда не изменяет свое решение, его невозможно разжалобить или растрогать.       – Вы правы, – отозвался Рене с уважением. – Решительность и безапелляционность нашего государя граничат с бессердечностью.       – Это необходимо для правителя, – сказал Эрик, слегка пожимая точеными плечами. – Но не тогда, когда это касается близких нам людей.       Граф де Гийнн сверлил юношу сердитым взглядом, а тот, казалось, не замечал этого, напряженно размышляя о чем-то. Рене неуверенно произнес:       – Шарль просил, чтобы я рассказал о случившемся вам. Он искренне верит в то, что вы сможете ему помочь.       Эрик взглянул на него, и уголки его чувственных губ тронула легкая усмешка.       – А вы в это не верите?       Рене пожал плечами и не ответил, и это само по себе было красноречивее любых слов. Он просто не представлял, чем может быть полезен Шарлю сын простого садовника, пусть юноша и был самым очаровательным созданием из всех, с кем Рене встречался ранее. Ситуация казалась безнадежной… Абсолютно безнадежной.