Глава 18
10 февраля 2015 г., 18:31
Эрик, разумеется, не знал, что происходит в Монкье между королем и графом де Фийе. У него хватало и других поводов для тягостных раздумий.
Он возвращался в Алькамо, терзаемый самыми разными чувствами. Слуга, сопровождавший его, сладко спал, свернувшись на сиденье напротив, а юноша даже глаз сомкнуть не мог. Известие о смерти человека, которого он считал отцом большую часть своей жизни и которого он любил, несмотря на суровый нрав мужчины, причинило ему боль. Терять отца ему было не внове. Однажды Эрик уже потерял его, когда умирающая мать открыла, кто был его отцом в действительности.
По дороге в Алькамо Эрик вновь и вновь вспоминал то время. Ему было четырнадцать, когда его мать внезапно заболела и слегла. К этому моменту он уже год был любовником графа де Гийнн. Морис всегда относился к нему, как к сыну, заботился о нем, лично занимался его воспитанием и образованием. С ранних лет Эрик помнил Мориса рядом с собой, но мальчик и представить себе не мог, что в один из дней, когда ему будет тринадцать, и его детская угловатость сменится очарованием подростка, Морис взглянет на него другими глазами. Нет, граф не насиловал растерянного мальчика, но его настойчивость и ненасытность ошеломила Эрика, и он даже не пытался сопротивляться. Уже потом, лежа рядом с ним, Морис сказал, что никогда прежде ни один мальчик и, тем более, ни один мужчина не привлекали его внимания. Граф всегда любил женщин, и вот… Но Эрик был так похож на свою мать.
Уже тогда Эрик мог бы заподозрить, что граф де Гийнн был когда-то увлечен прелестной женой своего садовника, но мальчик был слишком напуган и растерян в тот момент, чтобы думать о чем-то еще. Лишь год спустя Эрик вспомнит эти слова. Вспомнит и ужаснется. А в тот, самый первый раз Эрик и предположить не мог, что эти мучительные и постыдные пытки руками и губами, эта нестерпимая боль, когда вглубь его тела проталкивается нечто чуждое, большое и твердое, это ощущение бессилия станут для него привычными, и он даже полюбит своего мучителя и будет радоваться, видя, что то, чем они занимаются, доставляет Морису радость и удовлетворение. К четырнадцати годам Эрик превзошел своего учителя и постиг все тонкости искусства дарить наслаждение, завладев и сердцем, и плотью Мориса безраздельно. Тот и не представлял свою жизнь без этого изящного белокурого мальчика.
Они старались не выставлять напоказ свои отношения, но совсем утаить то, что они любовники, им все равно не удалось. Однако в большинстве своем обитатели Алькамо считали, что хозяин всего лишь решил заботиться о сыне садовника, коли уж его собственный сын, по традиции семьи, воспитывается в монастыре. Не знала об их связи и Амелия – мать Эрика, и после того, как она на смертном одре рассказала сыну, что его отец – не садовник, а сам сиятельный граф де Гийнн, подросток был счастлив, что она не пережила того, что пришлось пережить ему, когда он узнал, что его любовник и его отец – одно и то же лицо. Он занимался любовью с собственным отцом!..
Ужаснее этого, как ему казалось, нет ничего, и Эрик стал избегать Мориса, тот ничего не понимал. Граф тоже не знал, что Эрик – его сын. Когда же мальчик рассказал ему об этом, Морис впал в отчаяние. Он не знал, что ему делать. Временами ему казалось, что даже собственного сына и наследника он любил меньше, чем Эрика. И ни одну женщину он не любил так, как Эрика. Это были ужасные дни для обоих, и прежде чем им удалось примириться с тем, что они – отец и сын, им пришлось преодолеть многое. Как бы то ни было, они были любовниками еще два года, а потом из монастыря вернулся Шарль. Тому было двенадцать, когда отец, по традиции семьи де Гийнн, решил придать духовность врожденным чертам характера сына. Во время пребывания в монастыре Шарль нередко навещал отца, благо Сант-Майе находился всего в десяти верстах от Алькамо, и граф де Гийнн с гордостью видел, как меняется его мальчик, впитывая в себя философию кротости и смирения, постигая таинство общения человека с богом, обогащая душу благородством и мудростью.
Во время визитов Шарля Эрик скрывался в своей комнате со стопкой книг и проводил время с пользой для себя. То, чему Шарля учили в монастыре, Эрик постигал самостоятельно. Философские трактаты и исторические хроники, коими была весьма богата библиотека графа, были прочитаны им от корки до корки. Ему не хотелось мешать общению отца и сына, и Морис был благодарен мальчику за это. Уже потом Морис думал, а не предвидел ли его незаконнорожденный сын того, что произошло потом, после возвращения Шарля. Отец рассчитывал дать юноше отдохнуть год-другой, а затем отправить на службу к королю. Для человека, носившего славное имя де Гийнн, не было цели благороднее и почетнее, нежели служение короне.
Шарль вернулся окрепшим и духовно, и физически. Это был обворожительный восемнадцатилетний молодой человек, благородный и честный. Увидев Эрика, он погиб. Худосочный белобрысый мальчишка, сын садовника, с которым все время возился его отец, превратился за эти шесть лет в невероятно красивого юношу. Шарль понял, что без Эрика ему не видать счастья, и, улучив удобный момент, признался юноше в любви. Эрик был ошеломлен. Он никак не мог ожидать, что все мужчины семьи де Гийнн будут желать его. Но сколь ни лестно это было для него, он любил Мориса, или думал, что любил, и испытывал к его сыну, а своему сводному брату лишь только жалость и сочувствие. Шарль очень тяжело переживал его отказ. Юноша сох на глазах, и Морис встревожился, стал допытываться, что гложет его единственного наследника, а узнав причину печали сына, пришел в отчаяние. Он любил Эрика и не представлял свою жизнь без него. Но и сына он тоже любил. Любовник и отец в его душе боролись долго и мучительно, и отец победил. Ему стоило немалого труда уговорить Эрика ответить на чувства Шарля, и последний был на вершине счастья почти год, пока Эрик был с ним. Эрик же, оскорбленный до глубины души предательством Мориса, пожертвовавшего их любовью ради счастья сына, тоже делал вид, что счастлив с Шарлем, и это причиняло Морису невыносимые страдания. Как он ни старался, он не мог забыть Эрика и не мог не ревновать его. Морис даже завел себе любовника – шестнадцатилетнего слугу по имени Эбер, но это помогало плохо. Когда же ревность заставила Мориса впервые подумать об устранении соперника, он ужаснулся, осознав, что может убить собственного сына и наследника. Именно тогда он и поспешил отправить Шарля в Монкье.
– Обещай, что ты приедешь! – заклинал Эрика Шарль на прощание. – Я буду жить только надеждой на нашу встречу, любимый!
– Приеду, – обещал Эрик со снисходительной усмешкой, даже не предполагая, что ему придется выполнить данное обещание, и именно это изменит всю его жизнь.
***
За этими мыслями путь до Алькамо показался юноше втрое короче. Выехав из Монкье, когда на землю только-только стали опускаться сумерки, ранним утром Эрик со слугой были уже в Алькамо. Пастухи, звонко щелкая кнутами, выгоняли стада в луга, поднимая по дороге клубы пыли, так что путешественникам пришлось плотно зашторить окна кареты, чтобы не задохнуться. Дюжий привратник, встретивший их в Алькамо, сочувственно посмотрел на Эрика. Выйдя из кареты, юноша приветствовал его вежливым кивком головы. – Где отец? – поинтересовался Эрик. Привратник мотнул головой в сторону сада. – В своей сторожке, – сказал он, – говорят, просил перед смертью провести там свою последнюю ночь. Тебя не было, и его милость господин граф не решился нарушить волю покойного. Эрик молча кивнул и, отпустив своего спутника, направился в сторожку – маленький домишко в укромном уголке сада, где проводил почти все свое свободное время человек, которого Эрик всю свою жизнь называл отцом. Садовник Жорес был замкнутым и достаточно суровым человеком, но Эрика он любил, хотя и догадывался, что мальчик – не его сын. Впрочем, он был не только хорошим отцом, но и хорошим мужем. Он не винил свою жену в измене, в которой, по большому счету, и не было ее вины. Жорес понимал, что вряд ли кто-то смог бы воспротивиться хозяину, возлежавшему свою служанку, и ни разу и ни в чем не упрекнул Амелию, а после ее смерти так и не смог оправиться от горя. Жорес проводил с Эриком довольно много времени, и именно он привил мальчику любовь к природе и музыке. У Жореса была старенькая скрипка, доставшаяся ему еще от отца. Конечно, простой садовник никоим образом не мог тягаться с Альфиери в виртуозности исполнения, но именно его незамысловатые мелодии научили Эрика понимать и любить музыку. А их совместные прогулки по лесу и работа в саду приучили юношу в каждом цветке видеть чудо природы. Жорес много дал Эрику, и юноша был благодарен ему за это. Жорес лежал в гробу, установленном на широкой скамье. Сидевшая около него дородная женщина, услышав скрип двери, отстраненно взглянула на вновь прибывшего. Узнав Эрика, она вскочила и кинулась обнимать юношу. Повариха Берта, подруга его матери, при жизни недолюбливавшая Жореса и считавшая его неотесанным мужланом, оказалась единственным человеком, который посчитал необходимым провести последнюю ночь рядом с усопшим. – Ты приехал… – ласково гладя Эрика по густым белокурым локонам, проговорила Берта. – Все-таки приехал. Он ведь звал тебя перед смертью, хотел увидеть. Гордился тобой… Молодой-то хозяин, как вернулся, рассказал, что государь наш влюбился в тебя. И Жорес сказал, мол, как приедет на похороны, передайте, что и я его любил… – Берта залилась слезами. Эрик взглянул на покойного. Лицо мужчины было безмятежно-спокойным, словно он спал. Такое лицо у Жореса обычно бывало, когда бродя с Эриком по лесу, он чувствовал, что мальчик устал, и они, растянувшись на траве, начинали считать проплывавшие над ними облака. – Как он умер? – спросил Эрик тихо. – Почему мне не сообщили, что он заболел? – Не успели, – горестно вздохнула Берта. – Он позавчера днем еще хорошо себя чувствовал, в саду все возился. А потом, ближе к вечеру, зашел в кухню воды попить, побелел весь, да за горло схватился и повалился на пол. Все набежали тут, конечно, лекаря позвали, и тот сказал, мол, сердечный припадок. Кровь ему пустили, вроде как полегчало. Сюда он попросился, в сторожку, стал тебя звать. Хозяин-то Пьера и снарядил в путь, под утро уж, почитай, а тут Жорес и говорит: «Передайте сыночку моему, не дождусь уж я его, видно, что любил я его больше жизни своей, так, как король его любит. Да чтоб держался он за ту любовь королевскую, как за соломину держится утопающий, а я, мол, с того свету помогать ему буду, сколь смогу. А когда облака считать начнет, пускай смотрит хорошенько, авось, где и меня увидит на облаке…» Последнее причастие принял, да и умер, сердечный… Наговорил-то чушь какую, да ведь перед смертью что только не померещится. – Это не чушь, – отозвался Эрик, подходя к покойнику и садясь рядом с ним. – Спасибо тебе за все, Берта, а теперь иди, тебе пора готовить, скоро хозяева проснутся. А я с отцом посижу, попрощаюсь с ним… – И то дело, – Берта понимающе кивнула. – Ежели надо чего будет, позови, – после чего бережно погладила юношу по плечу. – Ты крепись, Эрик, да не тоскуй по нему сильно. Не хотел он того, раз сказал, что с облака на тебя смотреть будет… Берта удрученно вздохнула и ушла, грузно переступая с ноги на ногу.***
Однако совсем недолго Эрику пришлось просидеть в сторожке одному. Тот самый Пьер, что сопровождал юношу из Монкье, не замедлил сообщить графу де Гийнн о возвращении Эрика, и тот поспешил к нему. – Эрик! – позвал Морис тихим голосом, боясь напугать склонившегося над усопшим юношу. Эрик поднял голову, и Морис с болью заметил слезы в его глазах. – Солнце мое, – нежно произнес Морис, приближаясь к юноше, – не надо плакать. В конце концов, он не был твоим отцом. – Но он всегда любил меня и был очень добр ко мне, – возразил Эрик, поднимаясь. – Бог ты мой, до чего же ты прекрасен! – восхищенно выдохнул Морис, оглядывая юношу с головы до ног. – И как же я тосковал по тебе… – он хотел было обнять юношу, но тот вывернулся из его рук и, сдвинув брови, бросил на графа де Гийнн хмурый взгляд. – Все изменилось в моей жизни, Морис, – произнес он сухо. – Разве Шарль не рассказал тебе о том, что я стал фаворитом короля? – Разве это не входило в твой план освобождения Шарля? – усмехнулся Морис, предпринимая новую попытку обнять Эрика. Тот вновь увернулся, потемневшими от гнева глазами сверля Мориса. – Если ты еще раз посмеешь сделать это, – жестко произнес он, – я расскажу Шарлю о нас с тобой, – Морис, ошеломленно глядя на Эрика, отступил на один шаг, примиряюще вскинув руки. – Так-то лучше, – удовлетворенно заметил Эрик. – Кстати, – по губам юноши скользнула едкая усмешка, – как поживает очаровательный Эбер?.. Ты выглядишь неплохо. Или тебя вновь заинтересовали женщины? – После тебя?.. – Морис удрученно покачал головой. – Увы, милый, после тебя ни одна женщина не способна привлечь мое внимание. – Так значит, Эбер? – заключил Эрик. – Ну и как он? – Хороший мальчик, старательный, – кивнул Морис. – Но ты же знаешь, никто не способен заменить тебя!.. Ты – божественный и… – Его величество утверждает то же самое, – засмеялся Эрик, обрывая речь графа. Морис мрачно взглянул на него. – Шарль сказал, что король просто боготворит тебя. – Да, – отозвался Эрик, с нежностью и грустью взглянув на усопшего, – это правда. – Однако он так же сказал, что и ты не сумел остаться равнодушным, – осторожно заметил Морис. – Да, и это правда, – тем же тоном отвечал Эрик, по-прежнему глядя на покойника, словно он разговаривал совсем не со своим настоящим отцом, а с тем, кого все считали его отцом. – Я люблю его. – Насколько я помню, это не входило в твои планы, – усмехнулся Морис, чувствуя себя неловко от того, что ему приходилось говорить с Эриком в присутствии покойника. В первые мгновения встречи он даже не подумал об этом, настолько сильна была его радость от встречи с юношей, но, несколько остыв, граф де Гийнн понял, что весь этот разговор был не слишком уместен у гроба. Однако остановиться было сложно. – Ах, если бы все в жизни можно было спланировать, – вздохнул Эрик, – скольких бед нам удалось бы избежать. Однако, к сожалению, сердце неподвластно разуму, и я знаю теперь это наверняка.***
После похорон Эрик задержался в Алькамо еще на два дня. Он провел их, бродя по окрестностям и восстанавливая в памяти все их прогулки с Жоресом. Он словно прощался с ним, с детством, с Алькамо. Эрик чувствовал, что не вернется сюда больше. Если прежде он еще надеялся, что узнав правду, король может отправить его в ссылку, то теперь, чем больше Эрик убеждался в искренности и глубине чувств короля, тем сильнее становилась его уверенность в том, что Винсент убьет его, если узнает правду. Утром в день отъезда Эрик попросил Мориса отправить в Монкье слугу с сообщением, что вернется на следующий день. Он предполагал, что король скучает по нему, и решил дать тому понять, что и сам юноша жаждет как можно скорее оказаться в его объятиях. Морис выполнил его просьбу, но, когда распоряжения слуге были отданы и тот скрылся за дверью, скептически осведомился: – Предупреждаешь, чтобы не застать в постели короля какого-нибудь смазливого пажа? Шарль, присутствовавший тут же, бросил на отца изумленный взгляд, а Эрик лишь улыбнулся тонкой понимающей улыбкой. – Даже если и так, что тогда? – спросил он. Морис недовольно скривился и пожал плечами, тогда как Шарль, отложив в сторону книгу, которую читал, с горечью произнес: – Отец, если бы вы только видели, как смотрит на Эрика наш государь, вы бы не задали этот вопрос. Морис взглянул на сына, словно только что заметил его, и Эрик воспользовался паузой. – Я выеду на закате, – объявил он, – и потому сейчас отправлюсь собирать свои вещи. Надеюсь, ваша милость позволит мне взять кое-что на память об отце?.. Морис нахмурился, но ничего не сказал, лишь пожал плечами. – Что же касается короля… – кусая губы, проговорил Эрик, – мое пребывание в Монкье будет длиться столько, сколько позволит его величество. Он не знает всей правды обо мне, и я не хочу, чтобы хоть когда-нибудь он узнал о том, что я – сын садовника. Это причинит ему боль. Одна мысль о том, что он стоял на коленях перед сыном садовника, убьет его любовь… Боюсь, тогда мне не сносить головы. – Ты напрасно беспокоишься о том, что мы можем выдать тебя, – сказал Морис твердо. – Ни я, ни Шарль не способны на предательство. – Я рад это слышать, – улыбнулся Эрик. – Думаю, если король не узнает, что его фаворит – простолюдин, я смогу быть счастлив с ним до конца жизни, – в серебристых глазах юноши блеснули слезы, и Морис не выдержал. Он бросился к Эрику и, сжав его в объятиях, осыпал горячими поцелуями его лицо. Ошеломленный Шарль смотрел на них, широко распахнув глаза. Отстранившись, Эрик укоризненно взглянул на Мориса. – Да, ты можешь рассказать ему все, – тяжело дыша, произнес Морис. – Шарль и сам любит тебя, и я уверен, он сможет понять мои чувства и не осудит меня за любовь к тебе. Эрик вздохнул и, подойдя к Шарлю, присел рядом с ним. – Шарль, ты не должен ненавидеть своего отца, ибо он пожертвовал ради тебя нашей с ним любовью, – мягко сказал юноша. – К тому моменту, когда ты вернулся домой из монастыря, мы с ним уже три года были любовниками. Но видя, что ты страдаешь из-за меня, твой отец уступил меня тебе. Шарль порывисто обнял Эрика и дрожащим голосом выдавил: – Я чувствовал – что-то не так… Ты так категорично отказал мне, когда я признался тебе в любви, а потом… потом согласился быть со мной… Я чувствовал, но… я был так счастлив и не хотел думать… – Шарль, – сказал Морис спокойно и властно, – я должен сказать тебе кое-что еще… чтобы ты не наделал глупостей, пытаясь вернуть Эрика домой. Если ты хоть когда-нибудь решишься сообщить королю, что Эрик – сын садовника, вспомни, что таким образом ты погубишь собственного брата. – Брата? – изумился Шарль, растерянно посмотрев на Эрика. – Как – брата?.. – Эрик – мой незаконнорожденный сын и твой сводный брат, – по-прежнему спокойно сообщил Морис. – Я хочу, чтобы ты знал это. – Как же так?.. – растерянно пробормотал Шарль, переводя взгляд с отца на Эрика. – Вы же были любовниками… – Тогда мы еще не знали об этом… Мать Эрика призналась во всем лишь на смертном одре, – пояснил Морис. – Впрочем, – вздохнул он, – наверное, даже зная правду с самого начала, я не смог бы устоять… Отец и сын де Гийнн обменялись понимающими взглядами. – …потому что перед ним устоять невозможно, – закончили они в один голос.
