Экзотика

      Народу на кладбище собралось много. Не в силах думать ни о чем, кроме постигшего меня горя, я даже не могла предположить, что столько людей явится сюда, чтобы проводить Лешу в последний путь. Казалось, к раскидистой березе, под которой вырыта могила Алексея, явилось, по меньшей мере, полгорода. И люди все продолжают подходить и подходить, стекаясь в одну скорбящую толпу, словно ручьи в полноводную реку по весне. Впрочем, для нашего города смерть Алексея действительно событие чрезвычайное, уж слишком известным человеком был мой муж, слишком громкой была его писательская слава. Выдающийся сын города… Его гордость и надежда…       Около свежевырытой могилы на специальном постаменте стоит обитый черным бархатом гроб. Тело лежащего в нем мужчины, моего мужа, усыпано цветами. Розы, гвоздики, лилии, одуряющий запах которых въедается, кажется, прямо в мозг. Знойное, совсем не августовское солнце нещадно выжигает землю, уже недели две не видевшую благодатного дождя. Жара. Мучительная, иссушающая душу и тело жара. Трава жухнет, превращая еще недавно сверкающий яркой зеленью ковер в тусклое свое подобие. Слабо шуршащие листьями кладбищенские деревья поникли, словно скорбя вместе с людьми, потерявшими своих близких, скорбя вместе со мной…       Один за другим выходят к микрофону люди и говорят. Говорят. Говорят… Поклонники его таланта говорят о том, каким гениальным писателем был Алексей Белов, как удивительно тонко чувствовал он человеческую душу, как искрометен был его юмор и как лихо умел он закрутить сюжет. Друзья говорят о том, каким верным и щедрым другом был Леха, какое у него было доброе и чуткое сердце. Студенты говорят, каким замечательным педагогом был Алексей Николаевич, как много сокровенных тайн русской литературы он для них открыл и как интересно было общаться с ним. Представитель администрации говорит, какую колоссальную потерю понес наш город, лишившись одного из лучших своих сыновей.       Я слушаю. Я очень внимательно слушаю эти искренние трогательные речи и вижу, что многие не могут сдержать слез, особенно женщины, но сама плакать не могу. Боль застыла в груди, превратившись в громадную ледяную глыбу, и слезы, рвущиеся наружу, налипают на эту глыбу, оборачиваясь острыми шипами, впивающимися в мое сердце. Мне очень неловко от того, что я не лью слезы, не демонстрирую свою скорбь, как положено примерной жене… вдове… я ловлю осуждающие взгляды и даже по движениям губ могу понять, о чем шушукаются люди вокруг меня: «Ну и жена… Бесчувственная какая… Ни слезинки не проронила…»       Бесчувственная. Да, именно так. Во мне нет сейчас абсолютно никаких чувств – только одна боль, острая и безжалостная. И слезы, теснящиеся где-то под ложечкой, никак не могут вырваться наружу, хоть я и понимаю, что это могло бы облегчить мою боль. Но я продолжаю совершенно сухими глазами смотреть на застывшее навсегда строгое и чистое лицо мужа и чувствую, как боль разрывает мое сердце острыми когтями, впивается в него железными клыками, как сердце истекает кровью, но глаза… глаза остаются сухими.       – Нет, ты только посмотри, – раздается за моей спиной негодующий голос. – Эта дрянь все-таки посмела придти сюда.       Я оборачиваюсь и встречаюсь глазами с заплаканной Аллой, моей лучшей подругой и наперсницей. Та мотает головой в сторону. В ее покрасневших от слез глазах горит неподдельная ярость. Я смотрю туда, куда указывает Алла, и… застываю на месте, превращаясь в каменную статую.       По широкой ухоженной аллее кладбища, словно по подиуму, легкой уверенной походкой к нам приближается высокий парень с длинными, густыми, слегка вьющимися темными волосами, в строгом черном костюме, с четырьмя огромными, до неправдоподобия огромными, сияюще-белыми лилиями в руке. Его необычайная, почти экзотическая красота даже издали слепит глаза.       – Какая наглость! – возмущается Алла, бережно, но крепко подхватывая меня под руку. – Он что, на самом деле, не понимает, что его присутствие здесь совершенно неуместно?       – Я могу объяснить ему это, – охотно и как-то даже суетливо вызывается Сергей, муж Аллы, но я поспешно хватаю его за руку, до боли сжимая крепкое запястье. Вот только громкого скандала у гроба мужа мне не сейчас не хватает.       – Нет, – я не могу оторвать глаз от приближающегося парня. Его взгляд направлен сюда, к гробу, он скользит поверх толпы, кажется, не замечая никого и ничего. Цель его путешествия – неподвижное, навсегда замершее тело, усыпанное цветами, тело моего мужа. Больше ему ни до кого нет дела. – Думаю, Алексею только его присутствие и важно.       – Алексей мертв, – сообщает мне Алла сухо. Ее глаза впиваются в мое лицо с яростным сочувствием. Алла не из тех, кто будет гладить тебя по плечу и говорить пустые слова утешений, уверяя в том, что все будет хорошо, зная, что хорошо не будет. Уже никогда не будет. Она – человек действия и предпочитает проявлять свое участие конкретными делами. Организацией похорон, например. – И ему все равно. А эта шлюха своим появлением здесь компрометирует тебя, его вдову.       Я качаю головой, стараясь не смотреть Алле в глаза – слишком тяжел ее взгляд, слишком неистов ее гнев.       – Он не шлюха, – говорю я тихо, но твердо.       Тем временем парень приближается к толпе и начинает пробираться к гробу. Люди недовольно оглядываются на него, морщатся, что-то ворчат, но, встретив властный и уверенный взгляд его прозрачных серых глаз, невольно расступаются, давая ему дорогу.       – Если только эта тварь подойдет сюда, – шипит почти по-змеиному Алла, – я сама столкну его в могилу, и никто не посмеет меня остановить.       Я укоризненно смотрю на свою лучшую подругу.       – Ты ведешь себя так, – медленно говорю я, – словно Алексей был твоим мужем.       – Дура, – ожесточенно бросает мне Алла, – какая же ты все-таки дура, Лилька! Я же из-за тебя переживаю.       – Спасибо, не надо, – устало отзываюсь я. Ее злость почему-то не трогает меня. – Ты просто не понимаешь. Он пришел, значит, простил. А Алексею так важно было его прощение…       Парень между тем приближается к гробу, останавливается рядом с ним и молча смотрит в застывшее навсегда лицо. Потом осторожно, словно боясь причинить боль, касается кончиками пальцев скрещенных на груди рук покойного, что-то шепчет, склонившись над самым ухом мужчины, так что его губы почти касаются воскового уха Алексея, кладет свои цветы в гроб и заботливо поправляет упавшую на лоб прядь русых с едва заметной сединой волос. И только потом смотрит прямо на меня. Спокойно и уверенно, словно это он стал победителем в нашем противостоянии.       В его светлых прозрачных глазах почла бы за величайшее счастье утонуть каждая женщина от пятнадцати до девяноста пяти. Красивый. Невероятно красивый. Стройный, гибкий, темноволосый. Небольшая примесь восточной крови, то ли татарской, то ли корейской, наделяет совершенные черты его лица особенной выразительностью. Есть что-то мистическое в том, что природа одарила столь щедро и такой редкой красотой представителя сильного пола. Наверное, любая пошла бы на край света, если бы он только поманил пальцем. Однако женщины его не привлекают. Он сводит с ума мужчин и легко может покорить даже тех, кто до встречи с ним не проявлял ни малейшего интереса к представителям своего пола, или, напротив, относился с презрением и ненавистью к подобным отношениям. Яростные гомофобы становятся воском в его изящных, но сильных пальцах. Алексей Белов тоже не смог устоять.       Я знаю, как упорно боролся мой муж со своей странной любовью, как мучительно пытался преодолеть свое порочное влечение, вырваться из этого унизительного плена, но каждый раз взгляд этих светло-серых глаз оказывался могущественнее всех усилий моего бедного Алексея. И даже после их окончательного разрыва все последние дни, часы, минуты Алексея были наполнены мыслями только об этом мальчишке. Ненавистном мне. Ненавистном всем моим друзьям… Любимом Алексея.       Да, я отлично понимаю чувства Аллы. Я сама ненавидела этого парня больше всего на свете, но смерть Алексея перевернула всю мою жизнь, заставив взглянуть иначе на многие вещи.       Я осторожно высвобождаю свою руку, которую до сих пор крепко держит Алла, и решительно направляюсь к парню, игнорируя сердитые оклики подруги. Парень выжидающе смотрит на меня, и на его тонком строгом лице застывает выражение абсолютного спокойствия, граничащего с безразличием.       Я подхожу к парню и заглядываю в красивое лицо, совершенно не представляя, что можно ему сказать.       – Здравствуйте, Лиля, – тихо говорит он. – Я только сегодня узнал… да и то… совершенно случайно.       – Он звал вас, – кусая сухие губы, отвечаю я. – И я звонила, правда. Но не смогла дозвониться вам.       – Звонили?.. Вы? – едва заметно удивляется он, пристально глядя на меня слегка прищуренными глазами, светлыми, прозрачными, жесткими.       – Леша очень хотел вас увидеть, – опуская глаза, тихо признаюсь я. Это… это больнее, чем я думала. – И я должна была… Я звонила. Но вы… Вы были недоступны…       – Я сменил номер телефона, – не оправдание. Сухая констатация факта. Он никогда не оправдывается. Считает это глупым и бесполезным.       Надо же, как много, оказывается, я о нем знаю…       – Он умер, повторяя ваше имя и прося у вас прощения, – по-прежнему яростно кусая губы, выдавливаю я. Впрочем, я тоже только констатирую факты. За почти сутки агонии Алексей ни разу не позвал меня, лишь твердил его имя хриплым голосом и повторял, как в бреду: «Прости…» Эти слова намертво засели в моем мозгу, и последние две ночи я просыпаюсь от хриплого повторяющегося крика «прости… прости…» Нет никакого резона утверждать, что последние мысли мужа были обо мне, потому что обо мне он не думал… Совсем. Да я и не хочу лгать этому парню. Это не имеет смысла. Это вообще никогда не имело смысла. Жаль, что я слишком поздно это поняла.       – Я простил его, – произносит парень спокойно. – Но я не думал, что услышу от вас нечто подобное, – парень смотрит на покойного непроницаемым взглядом, потом поворачивается ко мне и тем же спокойным тоном констатирует: – Вы ненавидите меня.       На несколько мгновений я теряюсь. Это правда, скрывать которую тоже нет смысла. Но с другой стороны, это больше не является правдой. Теперь я не ненавижу его. Я вообще больше ничего не чувствую. В моей душе – пустота, выжженная жарким солнцем пустыня чувств, эмоций, ощущений.       – Я… да, ненавидела, но… думаю, нам с вами больше некого делить, – медленно произношу я, тоже бросая взгляд на Лешу. Внезапно мне кажется, что покойный улыбается, словно мои слова позабавили его или даже доставили удовольствие. И тогда… только тогда что-то надламывается в моей душе, разлетается на мелкие острые осколки, и слезы рвутся к горлу. Издав приглушенный стон, я с неожиданной силой обхватываю парня за шею и, уткнувшись ему в грудь, рыдаю. Колючие обломки ледяной глыбы медленно тают в груди, а парень молча гладит меня по голове, и мне кажется, будто я – маленькая беспомощная девочка, оставшаяся один на один с огромным злым миром, а он – моя единственная защита и опора.       Наверное, со стороны это смотрится очень странно, и Алла наверняка не удержится потом от своих злых и нудных нотаций, а самые близкие друзья – от любопытных вопросов, но в этот момент на кладбище, полном людей в траурных одеждах нас остается только двое – я и мой соперник.