Экзотика

      Женщина подходит к окну. Прислонившись лбом к прохладному стеклу и упираясь руками в подоконник, она напряженно смотрит вниз. На детской площадке с визгом и хохотом бегает ребятня, в песочнице два абсолютно одинаковых малыша-трехлетки в ярко-желтых костюмчиках, делающих их похожими на цыплят, сосредоточенно возводят замок. Близнецы из сто семнадцатой… Трое подростков у качелей, размахивая руками, бурно обсуждают какие-то свои животрепещущие вопросы. На скамейке у подъезда сидят три старушки, оживленно переговариваясь между собой и озабоченно поглядывая на ребятишек. Цокая каблучками, из подъезда выбегает девушка в мини-юбке, и старушки провожают осуждающими взглядами ее длинные ноги, начинающиеся, кажется, у самых ушей. Жизнь. Это просто жизнь. Чужая жизнь, в которой ей нет места.       Оглушительное «боммм-боммм» заставляет женщину вздрогнуть и с ненавистью взглянуть на антикварные часы, отмеряющие минуты ее жизни. Жизни, потерявшей смысл в тот день, когда не стало ее мужа…       Мы с Лешей прожили двадцать лет. Познакомившись еще на первом курсе института, мы поженились, когда я забеременела. Это было чудесное время. Нет, я вполне серьезно. Два нищих студента-третьекурсника, не имеющих за душой ни гроша, в смутное перестроечное время. Наши семьи, как и все тогда, искали способы выжить в условиях тотального безденежья и нарождающейся демократии. У Леши к тому же не было отца, только мать, потерявшая работу и перебивавшаяся случайными заработками. Мои родители, жившие в деревне и работавшие в колхозе, сумели сохранить за собой рабочие места, однако это все равно не имело особого значения, потому что зарплату им не платили. Вернее, платили, но не деньгами, а продуктами производства. То, что им нужно было еще одеваться и одевать четверых детей, включая меня, никого не интересовало. Но хотя бы с продуктами у них, да и у меня, учившейся в городе и жившей в общежитии, проблемы не было.       И все равно мы были счастливы. Несмотря ни на что. Свадьбу мы сыграли в общежитии. С лимонадом и макаронами. С криками «горько!» и сладкими поцелуями. С веселыми студенческими шуточками и танцами до самого утра. Не имело значения, что наши с Лешей родители были категорически против как против ребенка, так и против свадьбы. Не имело значения, что жених и невеста были в костюме и платье, одолженных у знакомых чьих-то знакомых. Не имело значения, что наш медовый месяц проходил с перерывами на лекции в комнате общежития, которую друзья великодушно освободили на целых две недели, потеснив обитателей соседних комнат. Не имело значения ничего, кроме нашей любви и нашего будущего ребенка, жившего у меня под сердцем. Мы с Лешей знали – у нас все будет и все будет хорошо.       Однако что-то не так пошло там, на небесах, где вершатся судьбы людей. То ли отсутствие родительского благословения, то ли полунищенское существование, то ли, как объяснили медики, проблемы со строением репродуктивных органов, то ли просто злой рок был причиной, но мой ребенок погиб во время родов. И едва не погибла я. Как мы с Лешей пережили то время, я не могу сказать. Не помню. То время словно подернулось милосердной дымкой забвения, но боль, бывшая моей спутницей в те месяцы, отвоевала себе надежный уголок в моем сердце, чтобы царапать его всякий раз при виде смеющегося ребенка или улыбающейся беременной женщины. Чужое счастье…       Я так и не смогла родить ребенка. Никогда. Со временем я смирилась с тем, что мне никогда не стать матерью, что никогда по нашему дому не протопают детские ножки, что никогда мне не краснеть перед строгой учительницей за разбитое окно. Леша оказался самым чудесным мужем, о котором только можно было мечтать. Его тактичность, понимание, чуткость были просто удивительны. Никогда ни словом, ни взглядом он не упрекнул меня в том, что у нас не было детей, а все мои попытки оправдаться пресекал мягкими словами: «Главное, ты со мной, все остальное – ерунда. К тому же я не люблю детей». Я не знала, лгал он мне или говорил правду, но иногда мне казалось, что Леша и впрямь только рад тому, что никто не мешает ему работать, не отвлекает шалостями и криками, и он может посвящать творчеству все свое свободное время. Но вспоминая, как он работал ночами, чтобы купить беременной жене яблоки и рыбу, которые мне тогда хотелось практически постоянно, и глядя на то, с какой охотой Леша общается с мальчишками и девчонками разных возрастов и как они облепляют его, стоит ему только появиться во дворе, я думала о том, каким замечательным отцом мог быть мой муж. Но время лечит все раны.       Леша стал писателем. Его романы, дикая смесь детектива, фантастики, юмора, любви и секса, пользовались большим успехом и приносили стабильный доход. Наша с ним жизнь стала размеренной и обеспеченной, мы могли позволить себе вести тот образ жизни, который нам хотелось бы вести. Однако когда Алексею предложили читать курс лекций по истории литературы в том самом институте, который мы с ним в свое время окончили, он сразу же согласился. Алла возмущенно кричала, что он совсем свихнулся, что всех денег ему все равно не заработать, что лучше бы он свозил жену за границу, но Леша только улыбался и не пытался объяснить моей лучшей подруге, что о корысти он думает меньше всего.       Первое время я пыталась объяснить Алле, что Алексею доставляет удовольствие работа с молодежью, что ему хочется поделиться со студентами своими обширными знаниями, своими мыслями, своими чувствами. Однако моя упертая подруга только мотала головой, и я даже не стала говорить ей, что бóльшую часть заработанных денег Леша отдает на благотворительность.       Сама я нигде не работала. Сначала я долго не могла оправиться после неудачных родов и, переведясь на заочный, несколько лет обследовалась и лечилась от бесплодия. Когда врачи окончательно отказались от меня, сказав, что шансов родить ребенка у меня нет, оказалось, что работать по специальности я не могу. Вид школьников приводил меня в состояние, близкое к истерике, и я едва не теряла сознание у доски. Пара месяцев, проведенных в школе, ясно дали понять, что мой диплом педагога придется выбросить на помойку.       Я честно пыталась найти какую-то другую работу, но Алексей к тому времени издал свою первую книгу, которая принесла нам небольшой доход, и престижное московское издательство поспешило заключить с подающим надежды автором долгосрочный договор. Идею о поисках работы для меня мы с Лешей отложили на потом, решив, что в первую очередь я должна обеспечить будущему именитому писателю комфортные условия для работы. И если поначалу такое положение вещей несколько угнетало меня, со временем я привыкла к роли домохозяйки и жены писателя. К тому же частенько мне приходилось править тексты мужа, прежде чем он отправлял их в издательство. Так что филологическое образование и пять лет института все же не пропали даром.       Алла, работавшая завучем в школе и одновременно преподававшая русский язык и литературу, была недовольна моим социальным статусом.       – Ну, что ты сидишь, как клуша, дома? Женщина, чтобы чувствовать себя полноценной, должна работать! – уверяла она.       – Не думаю, что ты чувствуешь себя более полноценной женщиной, чем я, – парировала я, – особенно когда возвращаешься домой после семи уроков с кипой тетрадок.       – Тем не менее, я чувствую удовлетворение от того, что я нужна кому-то еще, кроме собственного мужа, – сердилась Алла.       – Мне достаточно того, что я нужна собственному мужу, – отвечала я с улыбкой.       – Вот погоди, найдет он в этом институте студенточку посмазливей, посмотрим, будешь ли ты ему нужна тогда.       – Леша не такой.       – Не такой?.. Ха-ха! Все мужики одинаковые. Им только покажи ножки подлинней да титьки побольше, и все в кобелей превращаются, – ехидно смеялась Алла.       – Неправда, – возражала я, зная, что Алексей и в самом деле не такой, как другие мужчины. Обладая привлекательной внешностью, Леша никогда мне не изменял, хотя возможностей для этого у него было предостаточно. Немало поклонниц его таланта, а позже и студенток с радостью бросились бы ему на шею, но он не обращал на них внимания. Нет, не то чтобы его совсем не интересовали женщины, просто ему было достаточно того, что было между нами, и я вполне устраивала его как любовница. Да и все свое свободное время Алексей посвящал работе. У него была неуемная фантазия, позволявшая ему придумывать одну за другой истории, пользующиеся успехом у читателей, и поистине фантастическое трудолюбие, благодаря которому он мог проводить за компьютером сутки напролет. До студенточек ли ему было?..       Женщина приближается к письменному столу. Компьютер выглядит сиротливо и одиноко без привычного антуража в виде мужчины, быстро стучащего по клавишам старенькой клавиатуры и щелкающего мышкой.       Рядом с клавиатурой лежит обычная общая тетрадь, потрепанная, потертая, с загнутыми уголками. На серой обложке простой шариковой ручкой аккуратным почерком выведено четыре слова. Личный дневник Алексея Белова. Женщина проводит кончиками пальцев по слегка вдавленным в ледерин буквам. Она не знает, почему писатель, не отходивший от компьютера долгими часами, выбрал для своей исповеди именно тетрадь. Такой ненадежный носитель информации… Одна спичка – и все мысли и чувства, хранящиеся здесь, превратятся в пепел. А может быть, именно поэтому он и выбрал этот способ?..       Женщина выучила этот дневник практически наизусть. Первая запись в дневнике датирована 11 ноября. Днем, изменившим все.       Дневник Алексея Белова       11 ноября. Вторник.       Это похоже на сумасшествие… Я схожу с ума. Нет, это не я. Это происходит не со мной.       Я даже не могу найти слов, чтобы описать то, что я чувствую. Я просто растерян и ничего не понимаю… Вообще ничего. Так не бывает. Так не должно быть…