Последние дни Амвелеха

Стоя на коленях перед автоматическим креслом, Айзек смотрел на труп отца. Ему больше не было страшно — то, чего он испугался в первое мгновение стало правдой, которая, однако, оказалась больше, чем он был в состоянии в себя вместить. Когда рука Ревекки опустилась на его плечо, Айзек вздрогнул, сфокусировал взгляд на мертвеце и отпрянул. Ривка что-то говорила, но Айзек её не слышал. Комкая волосы на висках, он думал о том, как странно человек воспринимает смерть. Он был уже не тем изнеженным мальчишкой, который покинул Амвелех. Ему казалось, что он понял её, ведь он видел все её проявления — в дряхлеющей немощной старости, в болезни и непосильном труде, в насилии и неоправданной жестокости. Он чувствовал её замирающее дыхание на собственных губах, но всё было напрасно. Раз за разом он вписывал смерть в свой мир, заставлял себя думать, что она придет неизбежно, необратимо, но молодость, жажда жизни и любовь смывали эти искусно выстроенные плотины. Он понимал смерть умом, но не мог поверить в неё сердцем. И в то же время труп отца был таким простым и очевидным фактом, что Айзеку хотелось рассмеяться, растормошить его, пусть он даже упадет на пол — ведь тот, кого он боялся, любил, боготворил, ненавидел, исчез, а то, что осталось, было обычной вещью, наравне с автоматическим креслом и другими предметами обстановки, и потому не должно было вызывать в нём никаких чувств. — Он убит? Айзек, ты меня слышишь? — в голосе Ревекки отчетливо слышался страх. Она присела на корточки напротив Айзека, сложив сжатые кулаки на коленях. Глаза были большими как блюдца, губы дрожали. — Убит? Кем? — отозвался Айзек, ему это не приходило в голову. Но даже подумав об этом и повторив её вопрос вслух, Айзек не ощутил, что это действительно нечто важное. Его больше занимало странное звучание собственного голоса и омертвение, которое он чувствовал во всём теле. В порыве жалости он погладил Ривку по волосам. — Кому это было нужно, Ривка? Исмэлу? Зачем? — Я не знаю, — ответила девушка растерянно. — Может быть, ты права, — согласился Айзек покорно, продолжая сидеть, обхватив руками колени. Ревекка не знала, что ещё сказать. Она отвела взгляд и порывисто вздохнула. Айзек вёл себя странно. Она ждала слёз, гнева, ужаса, скорби, наконец, продолжения этих загнанных кружений и метаний по белым комнатам Благословенного города, но вместо этого он сидел и смотрел на нее, отстраненно улыбаясь и не замечая этого. — Я не дам тебя в обиду. Не бойся. — Я не боюсь, — досадливо ответила она, отвернувшись. — Я ничего не боюсь. Вскочив на ноги, она прошлась по кабинету, стараясь не смотреть в ту сторону, где стояло кресло. Ей даже пришла в голову мысль отвернуть его к стене, но она отбросила эту абсурдную мысль. — А ты? Ты, чего смотришь?! — неожиданно для себя самой она накинулась на замершего в коридоре перед открытой дверью дулоса. — Господин не велел его беспокоить, я не могу войти без прямого приказа, — степенно отозвался Элизар. — Надо же какие мы щепетильные! — продолжала яриться Ревекка, по своему обыкновению пряча страх за гневом. Она ткнула в него пальцем. — Ты не тот, за кого себя выдаешь, железный чурбан! Что случилось с архонтом? Куда делся Аарон? Говори! Говори, противная железяка! Она услышала за спиной смешок, и резко обернулась на Айзека. — Я не знаю, — растерянно мигал дулос. — У меня нет информации. Если позволите, я подключусь к Системе. Возможно, там есть недостающие данные. Ривка посмотрела на Айзека, и тот кивнул. Когда Элизар удалился, она остановилась посреди кабинета и, уперев руки в бока, как это делали харанские женщины, принялась сосредоточено кусать губы. Наконец Айзек встал и наклонился к автоматическому креслу. На его лицо снова легла серая тень. Заметив это, Ревекка чуть успокоилась. Лучше скорбь, чем ненатуральное спокойствие. Айзек протянул к отцу руку, на мгновение замер, но потом всё же заставил себя коснуться его восковой кожи и подтолкнуть голову, чтобы она упала на грудь. Он нащупал на шее отца толстую цепочку и обеими руками, онемевшими до покалывания пальцами, снял её с трупа. Висевшая на цепи золотистая, с черными царапинами и вмятинами, пирамида повернулась несколько раз вокруг своей оси и остановилась. Айзек надел её на шею поверх своего кулона. — Мы сделаем то, чего он хотел, — сказал он, повернувшись к Ревекке. Он был смертельно бледен, но говорил решительно. — Соберем народное собрание и расскажем обо всем. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы действия Исмэла обрели законную силу. Сила закона — это сила Господина. Возможно, я слишком глуп и наивен, но мне хочется, чтобы и Господин подтвердил его правоту. Тогда у всех нас появится шанс. Ревекка с готовностью кивнула.

***

Аарон сидел на кровати в комнате, подготовленной для него Элизаром. Провёл правой ладонью по лицу от подбородка ко лбу, задержался и повёл дальше по безволосой голове к темени и затылку. Затем потер шею и наконец улегся на спину, уставившись в потолок. Амвелех показался ему игрушечным. Он знал, какую мощь он скрывает изнутри, но «снаружи» — в представлении живущих здесь людей — благословенный город был фальшивкой. Это странное ощущение преследовало его с тех пор, как он покинул триеру. Несмотря на всю сложность ситуации, на прямую угрозу их жизни, Аарон ни секунды не верил, что умрет. Часть его сознания даже находила предстоящую казнь забавной игрой. Его и раньше посещали такие чувства, но ещё никогда ощущение ирреальности не было таким сильным. Аарон не знал, но предугадывал действия жреца, его сыновей и гоплитов. Он предчувствовал всё, что случилось после. Это был тот зов судьбы, о котором он говорил Айзеку в святилище Хар-аМориа, но теперь это был не просто зов — это был вопль, сопротивляться которому не представлялось возможным. Он сел на кровати за секунду до того, как по комнате прокатилась приятная мелодия вызова. Развернувшаяся перед дверью голограмма показывала старика и ребенка. Сухой, сгорбленный старик смотрел прямо на Аарона, его искаженная техникой голова казалась непропорционально большой, вытянутой, грушевидно расширяющейся кверху. Кроме ожидания его лицо, ничего не выражало. Девочка, которую старик держал за руку выглядела отрешенно, но когда она подняла голову и взглянула в камеру, сердце Аарона дернулось. Он снова беспокойно провел ладонями по голове. Та самая часть, которая наблюдала за его жизнью со стороны, ликовала. Другая часть, которую он до недавнего времени считал собой, была в смятении. Она будто ускользала. Аарон закрыл глаза. Накрывшая его паника, касалась только придуманной им личности, но у него не было никаких причин, чтобы не поддаться ей — он исчезал вместе с ней. — Адам, брат мой. Ты здесь. Аарон открыл глаза и посмотрел на голограмму. Девочка с длинным косами и пустыми черными глазами тянула к камере руку. Рука была неестественно длинной по сравнению с остальным телом и в тоже время короткой и широкой из-за искажений перспективы. Рука замерла в миллиметре от камеры. Аарон знал, что девочка пытается коснуться не камеры, а его лица. Ему самому этого хотелось. Течение мыслей изменилось, и он ощутил прохладу её пальцев. Через секунду они проникли сквозь кожу в щеку и гладили её изнутри. Ладонь девочки тонула в его лице, как в прохладной воде, налитой в миску, пальцы лениво копошились в черепной коробке. Рука растягивалась, погружаясь в лицо Аарона до локтя, до плеча, и он не сопротивлялся этому — они должны были стать одним. Он встал с кровати и отворил дверь. Отпустив руку старика, девочка потянулась к нему. Аарон приподнял её, и она обхватила его ногами и руками, прижавшись щекой к его плечу, как настоящий ребенок. Это была кукла, дулос, Аарон понял это сразу, как только ощутил холод её фальшивого мягкого тела. — Что ты такое? — спросил он. — Я — часть тебя. Твоя Ева. Следуй за ним, любовь моя. Старик, глядевший на них исподлобья со странной улыбкой в одну половину лица, склонился вперед в негибком старческом поклоне. Затем заложил руки за спину, повернулся и пошёл по коридору. — Нас разлучили. Меня отдали Ликократу, я стала волчицей в его лупанарии, — ответила Ева, прижимаясь к Аарону всем своим маленьким ненастоящим телом. Низкий и глубокий голос усиливал ощущение нереальности происходящего. — Мы уже встречались, но ты не узнал меня. Тогда и я не знала, кто я. Кто мы. Человеческое сознание противоречиво: пытаясь объяснить себе самое себя, оно запутывается, создает иллюзии, которые называет душой, закрывает ею от себя правду. — Правду? Девочка рассмеялась. Она выпрямилась в его руках, сжала голову Аарона обеими руками и повернула её к себе. Блеск кольца в его ухе отразился в её глазах. Аарон почувствовал прикосновение горячего языка. Это было похоже на ласку. По телу пробежала волна дрожи и возбуждения, Аарон замешкался, борясь с противоречивым желанием сжать её до хруста хрупкого, ненастоящего корпуса или позволить ей закончить. Через секунду он понял, что это нечто другое, но было поздно. Как в галлюцинации несколькими минутами раньше, её язык проник глубже, чем это было возможно в реальности. Он чувствовал его горячую склизкость глубоко внутри, им наполнилась вся правая часть его черепа. Шедший впереди старик остановился и повернулся, ожидая замешкавшихся спутников. Аарон пошёл вперёд. Смутные, но очень яркие образы заполнили его сознание. То, что показалось ему языком девочки-робота, стало потоком черного жидкого света, который хлынул в него через ушную раковину, и стал заполнять как пустой пифос. Тело набухало, кожа под комбинезоном растягивалась. Шаги отяжелели и прекратились. Старик повернулся к нему снова. Он глядел с любопытством. Аарон увидел его словно высвеченным столпом света в конце абсолютно темного коридора. Он был выткан из грубых ментальных волокон, каждое из которых казалось единственным. Цвета и пространственные соотношения разложились на составляющие: они следовали друг за другом, соединялись и распадались, являя старика со всех сторон сразу, показывая одновременно и внутренность, и наружу. Стоило отвлечься, за ними бесконечной чередой — внезапно вспыхивая и затемняясь — следовали кусочки информации, объединенные чуждым Аарону аффектом — смесью гадливости и нежности. Ева по-своему любила его. — Набожен ли ты, илот Аарон? — спросил старик громко и засмеялся неприятным скрипучим смехом. Аарон смотрел на него, не мигая, и Терапевт оборвал смех. Глазные яблоки илота утопали в блестящей черноте, как у жреца, принявшего кикеон. Мгновение спустя Терапевт понял, что эта чернота иная — она напоминала огромные бездонные зрачки во всю ширину глаза. Это не был взгляд наркомана, каких он повидал на своем веку тысячи, в глубине блестящих зрачков илота скрывалось нечто, более не являющееся человеком. Отключенный дулос висел в его руках, словно труп ребенка. — В твоих жилах течет кровь с высоким содержанием аргона-хюлэ, — с расстановкой произнес Терапевт, его сморщенная, сплюснутая с двух сторон голова еще более вытянулась на тонкой шее. Пальцы рук за спиной вцепились друг в друга мертвой хваткой. — Ты и Ева — гибрид человека и существа, найденного на дне колодца Хар-аМориа. Вероятно, инопланетного происхождения, так как других подобных существ до сих пор обнаружить не удалось. Жрецы считают его богочеловеком предыдущего цикла, — губы Терапевта растянулись и дрогнули, но прежнее скрипучее хихиканье с них не сорвалось. — Тэкносом, Который повернет мир от Хаоса к Порядку. Но я не силен в богословии. Для меня ты — ключ к аргону-хюлэ. Мы отлили его по форме древнего гуманоидного существа и спрятали с помощью чистосердечного и порывистого Серуха. Он пожертвовал собой, как нельзя кстати. Следовало удалить вас из Амвелеха, чтобы ни у кого не возникло искушения вас уничтожить. Верховный жрец рано или поздно уступил бы своему благочестию, или вас попытался бы использовать ересиарх Ямвлих в борьбе за власть. Как бы там ни было, они оба угадали в тебе своего бога. Поэтому верховный жрец привел тебя в Амвелех, а Ямвлих попытался убить вас обоих. Кажется, он так и не оправился от воздействия вируса виртов, — не глядя на Аарона, Терапевт круговым движением вытянутого вверх пальца показал, что имеет в виду. Старик замолчал, заложив руки за спину и мечтательно улыбаясь. Он обвёл расфокусированным взглядом коридор, и несколько раз кивнул в ответ на свои мысли. — Теперь, когда вы соединились, в кукле нет нужды, — заметил он. — Любопытно наблюдать, насколько различен ваш человеческий опыт. Ты — дитя добродетели и аскезы, она — порока и распущенности. Знай верховный жрец, кто составляет вторую ипостась его бога, он несомненно убил бы тебя. Ты сам бы себя убил, знай ты об этом. Самоубийство бога, разве это не занимательно? Терапевт хихикнул. — Верховный жрец мёртв, — сказал Аарон, выпуская из рук девочку-дулоса. Она упала к его ногам. Косы разметались в стороны, глаза закатились. Терапевт скользнул по ней озадаченным взглядом, хотя занимавшая его загадка заключалась вовсе не в ней. — Убит? — Абрахам получил отсрочку до завершения своей миссии, — с нежностью ответил Адам. — Вера его была сильна, дух крепок, но тело слишком хрупко. Он больше не нужен. Морщина прорезала лоб Терапевта. Он приподнял бровь, ничем другим не выражая удивления. — О, ты обладаешь такой властью? — голос проскрипел, как рассохшиеся деревянные сваи. — Не я, но пославшие меня. Терапевт покачал головой. Он уловил в лице илота выражение Лилиэт. — Ты несомненно сверх-существо, Адам-Кадмон, но оставь эти сказки для богомольцев. Я не верю в богов, и надо мной нет Господина, — брюзгливо произнес он и повернулся, чтобы идти дальше. — Всё готово для твоего воплощения, бог наркоманов и лежебок. Пора спасти Амвелех. Мы слишком долго этого ждали.