Последние дни Амвелеха

То, что казалось рекой, стало скользкими на ощупь существами. Погружаясь, Айзек видел их круглые, блестящие глаза. Удивительные чёрные животные струились сквозь него, несильно толкали, подныривали под руки и протекали меж ног. Они были прохладными как вода — было приятно к ним прикасаться. Айзек утратил ориентацию в пространстве и времени и струился вместе с ними. Щенки волчицы искали питательные сосцы матери. Бесконечные толпы тянулись к Лупанарию, где сам верховный бог и правитель Ликократ раздавал бессмертие. Улицы Белшар-Уцура были полны огней и народа. Голограммы, крутящиеся на узких улицах между провисших проводов, обещали вечное блаженство каждому. Устав от духоты, вони потных тел и старых гниющих протезов, люди торопились вкусить чёрного молока волчицы. Они наседали на тех, кто двигался впереди, началась давка. Женщины кричали и плакали, мужчины ругались, дети и калеки умирали без звука. Гоплиты, закончившие обход улиц в поиске не желавших присоединяться к празднику всенародного единства и благоденствия, пытались совладать с толпой. Они рассекали воздух широкими ритуальными махайрами, прорубая в толпе просеку, не заботясь о том, что кто-то может пострадать. Люди давились криком и отступали. — К чему тебе конечности в Новом Эдеме? — скалился эгемон, клацая механическим когтями по гарде. Клинок его махайры сочился кровью. Отрубленная кисть мужчины, прижимавшего к себе теперь только обрубок руки, лежала в пыли перед его ногами. Человек куксился и подвывал. — Ты станешь богом, жалкое отребье, ибо того хочет владыка Ликократ. Эгемон возвысил голос, приподнимаясь на гиппосе и окидывая взглядом толпу: — Слепых, калек и наглецов, сбивающих шаг, мы будем казнить на месте за измену — у меня нет плетей, чтобы подгонять вас, как стадо парнокопытных тварей. А ну пошли! Марш! Восславьте мудрость и милость владыки Ликократа! Ну же! Па-а-а-шли, с-сукины дети! Махайра описала дугу в воздухе, и те, кто стремился к краю, чтобы избежать участи быть задавленным, пожалели о своем решении. — Каждый… свободен, каждый… счастлив, каждый… берёт своё. Отец всех людей, мудрый и милостивый владыка Ликократ, призывает тебя, моё возлюбленное дитя, разделить бессмертие, — заговорил приятный женский голос, сопровождавший голографическое изображение человека в золотой маске волка. — Будь всегда молод, весел и счастлив, последний человек. Каждый… свободен, каждый… счастлив, каждый… берёт своё. Изображение деформировалось. Ликократ на голограмме стал ниже ростом, бедра округлились. Символы власти, скрещенные на груди выдались вперед. Сквозь узкие прорези глаз на Айзека смотрела волчица. — Будь всегда молод, весел и счастлив, последний человек. Каждый… свободен, каждый… счастлив, каждый… берет своё. Перед глазами плыло от духоты и вони. Мелькнула удивленная мысль о дефектах голограммы и исчезла в щемящей радости. «Наконец-то, всё кончено! — думал Айзек, пытаясь удержать в памяти предвкушение будущего счастья. — Главное дойти, главное, приникнуть к источнику! И я дойду! Дойду, чёрт возьми… Я достоин!» Он искоса глянул на калеку-соседа, которым можно было пожертвовать в случае опасности. С его точки зрения, тот не стоил Ликократовой милости. Один шаг в толпе был ничтожен, он нисколько не прибежал к заветной цели. «Зачем же всех? Разве они заслужили этого?» На Айзека наваливалась тоска. Путь казался бесконечным, и он уже смотрел на старика-калеку с откровенной злобой. Но через секунду Айзек не думал больше ни о чем — его смело водоворотом чужих разрозненных чувств. Он стал кормящей волчицей, раздираемой тысячью тысяч беззубых и жадных дёсен. Он ощутил ужас— разверзнувшуюся чёрную пропасть небытия, и счастье от безграничной свободы. Бессвязные образы захлестнули его, сбивая шаткие опоры чей-то личности. Айзек закричал от страха перед открывшейся пустотой, но крик ему больше не принадлежал. Связи обрывались, едва установившись, едва понятое и непонятное ускользало одинаково быстро. Айзек не сразу смог опознать себя в распластанном в скользкой луже из рвоты и горкой слюны теле. После головокружительной и душной темноты зажегся яркий свет — он открыл глаза, в нос ударила горько-кислая вонь. Он увидел свои колени — свернутое на боку тело на полу Нэоса — и Аарона, стоящего поодаль в лучах голограммы. Илот натянул на себя чужое знакомое лицо. Его взгляд засветился радостью, когда пересекся с усталым взглядом Айзека. Илот сделал несколько неподвижных шагов, опустился на колено и сжал пальцами обеих рук воздух, словно там было что-то осязаемое. Айзек не знал, продолжается ли действие кикеона — Нэос казался ему ничуть не более реальным, чем видения чёрного сада или Белшар-Уцура, в котором он, как ему показалось, прожил целую жизнь. Рот был скован вяжущей слюной, воздух вырывался из груди со взвизгивающим призвуком. Айзек согнул и разогнул ноги, нащупал рядом с собой вертикальную поверхность и, подтянувшись, навалился на нее спиной. — Я рад, что ты здесь, брат! У нас получилось! Никто не умрёт, — заговорил Аарон. Базовые эмпатические аватары, предоставленные всем по умолчанию программой «Симулякр», превратили противников Сети в конвейерных близнецов. Исмэл, облаченный в белоснежный китель своего игрового персонажа, не смог найти среди бесконечных копий тех, кто только что угрожал ему расправой. Номера доступа не были предусмотрены, поэтому единственным, что отличало аватары друг от друга, были эмоции. На лицах архонтов больше не было спеси и высокомерия. Эмпатические аватары кричали о их смятении, отрицании, страхе, замешательстве. Кто-то сидел, опустив голову и сцепив руки на затылке, кто-то прятал лицо в ладонях, кто-то пытался еще каким-либо иным способом закрыть глаза. Иные поглаживали ладонями свои виртуальные тела, желая убедиться в их плотности. Другие сидели прямо и неподвижно, но их плечи вздрагивали, по лицам текли слезы. Никто не оглядывался по сторонам, не искал помощи или сочувствия — каждый был одинок и сосредоточен только на себе. Исмэл отвёл взгляд. «Каждый волен изменить аватар согласно своей фантазии, — подумал он с раздражением, удивляясь, что такая мелочь едва не омрачила его триумф. — Симулякр предоставляет массу возможностей…» Он скользнул взглядом по колоннам и ступеням виртуальной Агоры, с внезапным удивлением оглянулся назад и вдруг расхохотался. Виртуальный двойник изменился. Или изменился он сам, но теперь во всём, что он видел, в каждой незначительной детали, проступал бесконечный шлейф изображений древнего театра — точь-в-точь как на виденной некогда картинке: полукруг амфитеатра и орхестры, ступенчатые плоскости скены и возвышающийся над ним портик Нэоса. Это изображение разворачивалось в каждой мелочи, стоило на нем на долго задержать взгляд. Даже собственная вытянутая вперед рука состояла из микроскопических изображений Театра. Исмэл прошелся по песчаной орхестре, каждая виртуальная песчинка которого воспроизводила Театр. Ему не было больше никакого дела до безликих архонтов, которые выполняли роль зрителей, они же были самим Театром. Он сам был и зрителем, и главным действующим лицом, и всей совокупностью Театра. Исмэл чувствовал безграничную мощь, ему казалось, что он, как некоторые птенцы, может изменять реальность по своему желанию. — Нужно было только повернуть, — сказал Айзек. Юноша возник из ниоткуда прямо перед Исмэлом. Он сидел на нижней ступени амфитеатра. На протянутой ладони лежал жреческий кулон в виде пирамиды. Другой рукой Айзек провернул вершину кулона и поднял на Исмэла глаза. — Нужно было только повернуть, — повторил он. — Театр — пустое сознание Господина, оно вбирает в себя без остатка. Исмэл улыбнулся. — Я рад, что ты здесь, брат. У нас получилось! Никто не умрет. Мы, вирты, спасли Амвелех, — он смотрел на брата сверху вниз, потом опустился на колено и сжал его тонкие юношеские плечи, словно желая его встряхнуть, вывести из оцепенения, в котором тот будто бы находился. Исмэл хотел увидеть во взгляде младшего брата радость и признательность. — Пророчество было о нас! Именно о нашем будущем, Айзек. О, если бы отец был жив! Он бы понял, как ошибался. Айзек мягко высвободился из рук Исмэла и надел пирамидку на шею. В его облике было нечто неприятное и пугающее — откуда этот выпуклый, мертвенно-серый шрам на гладкой, не знающей бритвы щеке? К чему повторять образ гниющий плоти, если можно избавиться от любого несовершенства только усилием воли? Исмэл глядел на распадающегося на клетки брата, не понимая. Он заметил его сходство с отцом. Возможно, дело было в парадном жреческом хитоне, в который тот был одет, или в упрямой складке рта — она так не шла юному лицу Айзека, но, вероятнее всего, — в смерти, которая вульгарно выглядывала из сочащегося сукровицей шрама. — Новый Эдем — это Сеть, это Театр. Вот это, — Исмэл окинул беспокойным взглядом окружающее пространство, — Театр! Истинный Театр! Каков он снаружи — не имеет значения. Никакой «наружи» больше нет! Разве ты не чувствуешь это? Бесконечность! Впереди только бесконечность, умирает тело, не душа. Я был прав, физический носитель не нужен! Господин — не нужен! Мы и есть боги, Айзек. Мы… Айзек бросил на него странный скучающий взгляд, и Исмэл оборвал поток своей речи. — Мы и есть боги, — повторил он с нажимом. — Боги. Боги… — Так и есть, Исмэл, — отозвался Айзек, но Исмэл услышал: «Так и есть, Адам. Так и есть, Господин». Исмэл хотел переспросить, но заметил, что его привычный аватар изменился. Он подумал, что слетели настройки, раз адмиральская форма сменилась базовым хитоном, но эта мысль его покинула, когда он обернулся к товарищам, которые тоже сохранили за собой прежние аватары. Его окружали копии. Архонты, вирты, противники и союзники — слились в конвейерную ленту подобий, частью которой был он сам. В сознании Тэкноса мелькнули вереницей образы, мысли и чувства чужих независимых сознаний, упорядочиваясь и объединяясь в иерархию совершенных самотождественных идей. Один образ ему не подчинился, сохраняя за собой независимое и несовершенное бытие. Тэкнос выделил из себя чужеродную идею и отбросил вовне. Идея развернулась согнутым телом под панелью управления в Нэосе. Тэкнос провел большим пальцем по губам, будто только что сытно пообедал. — Каким ты видишь меня, Айзек? — Монстром, — тихо ответил Айзек. — Пожравшим людские души. Их тела стали частью твоего тела. Я вижу их конечности, которые растут из твоей спины, их раскрытые рты и зубы, торчащие из твоей кожи. Их глаза, глядящие из твоих ладоней. Ты — гермафродит, не мужчина и не женщина, ты — монстр, Адам. — Я— тот кто должен был прийти, — губы Лилиэт приоткрылись в улыбке, обнажая белые зубы. — Я — Тэкнос, которого вы создали, плод Эдемского сада. Я единственный зритель Театра. Я твой бог. — Ты не мой бог. Ты — чудовище, созданное нашим страхом. Мне очень жаль, Аарон. Мне жаль, мой Господин. Моя вина. Моя величайшая вина. Айзек опустился на колени и простерся ниц. — Господин струится по Моим венам. Господина вы пьете жадными глотками, острыми зубами рвёте Мою плоть. Человек — паразит на теле Господина. Господин — паразит в умах слабых смертных. Ты предубежден, юный патриарх. Сбылись чаяния Моего возлюбленного народа, отныне он с Господином, в Уме и в Сердце, и в Утробе. Амвелех, Адам и Аргон-хюлэ — есть одно. Демиург, Тэкнос и Хорá есть Одно. Ум, Сердце и Утроба есть Одно. От Незаходящего ничто не скроется. Тэкнос ждёт, чтобы излиться и наполнить колодцы. — Что будет с ними? С Исмэлом и другими? — Айзек поднял голову. Он сел обратно под панель, обхватил колени и смотрел на живого бога снизу вверх. — Они и Господин — Одно. Бестелесное существование совершенно, совершенство не знает различий и множеств. Тебе не о чем сожалеть, новый патриарх, это то, чего они жаждали — и те и другие, считавшие друг друга врагами. Они Едины во Мне. — Это обман, — прошептал Айзек, закрывая глаза. Сухие рыдания сотрясали его плечи. — Обман, ошибка, заблуждение… Отец и Исмэл мечтали не об этом. — Такова истина. Закон исправляет ошибки и различия и ведет к Единству. — Мне противна твоя истина. Её насилие над душами и разрушительная, уравнивающее всё правота. Мне омерзительно твое совершенство, не знающее добра и зла, — голос Айзека надломился, — лучше ошибки, лучше несправедливость, лучше… — Смерть? — Да! — Ты будешь жить и умрешь, — ответила голограмма. Обвинительная речь, рвавшаяся из горла Айзека замерла на губах. — А Ривка? Ревекка, что будет с ней? — спросил он, ненавидя себя за вспыхнувшую надежду. Все погибли, все пожраны, один — он не имел право жить, не имел права на счастье. — Ты — патриарх Нового Эдема, тебе принадлежат колодцы и пророчества о следующем эоне. С тобой заключен новый завет. Ревекка станет твоей женой для продолжения человеческого рода. Губы Айзека изогнулись. Он был зол на себя за разлившееся по телу облегчение. Он будет жить, они вместе положат начало новому миру. — Что такое человечество, если не новый урожай к концу времен? — «Бессмертные смертны, смертные бессмертны, живут за счет смерти других, за счет жизни других умирают. Век — дитя играющее и кости бросающее, дитя на престоле!» Боги и смертные — лишь значение на игральной кости века. — Мне непонятны Твои слова, — сказал Айзек, хотя слова Пророчества ему были хорошо известны. Он закрыл глаза, продолжая видеть чудовище, сотканное из лучей голограммы. — Я не хочу быть твоим патриархом. — Медиум следующего эона будет рожден словом, изреченным тобой, — после недолгой паузы голограмма заговорила другим голосом, дребезжащим и деловитым: — Адам Кадмон, выращенный в Саду Амвелеха, был воссоздан из клеток патриарха, утопившегося от отчаяния в колодце Хар-аМория в древнейшие эоны пра-истории. Закон проникает всюду. Ты можешь бежать, но век подойдет к концу и Тэкнос возродится в тени неизреченного слова. Такова судьба этого мира. — Ты не Господин! — вскричал вдруг Айзек, — Ты не можешь быть Господином… Твоя истина слишком жестока и мелочна. Она уничтожает, а не возрождает к жизни! Наш боги, описанные в текстах, откликающиеся в душе во время молитвы, наполняющие благоговейным трепетом и светом — во сто крат лучше тебя. Ты не Господин, ты — уродливая пародия. Паразит, подстраивающийся под наши верования! — Я тот, кого вы ждали, я таков, каким вы меня видели, я таков, каким вы меня сотворили, я… — чудовище шептало ласково, убаюкивающим голосом матери, принадлежавшим проститутке из Белшар-Уцура. Оно перечисляло имена бога, но Айзек не хотел его слушать. С трудом поднявшись на ноги, он попытался вырвать кулон из пазухи на панели, но тот не поддавался. Айзек обернулся. Из светящегося тела, оттеснившего Триптих, выступали одинаковые лица, они раскрывали губы и что-то беззвучно говорили. Движение губ не совпадали с голосом. — Я — дитя Амвелеха, Я — его страх, Я — чаяние, Я — дар, Я — вечность, Я — Ум, Я — Сердце, Я — Утроба, Я — Демиург, Я — Милость, Я — Материя, Я — Великий Архитектор, Я — Сияющий Тэкнос, Я — Непознанный Хора. Я — многое и Я — Одно. — Ты — аргон-хюлэ и Сеть, — сказал Айзек. — Почему ты не являлся раньше? Почему только сейчас? Существо прекратило перечисление и трансформировалось в привычный образ Триптиха. Капюшоны Фигур были откинуты. Все три Лика принадлежали Аарону, но не тому, каким Айзек его помнил. Этот Аарон был беспол и совершенен, как мраморная статуя. — Потому что не мог. Ты — заложник собственного совершенства, — продолжал Айзек. — Поэтому тебе нужны люди, их неправда, мечты и сомнения. Ты зависишь от людей так же, как мы зависим от аргона-хюлэ и от Сети. Ты мог бы возненавидеть свою недоступную пониманию сверхразумность, но Ты слишком совершенен для этого, Хора. Теперь Ты вобрал в себя всех, но это больше не Сеть, не Театр, где ты можешь играть роль молчаливого зрителя, наблюдающего за драмой человеческих жизней, теперь они — часть тебя и потому безлики в Твоем совершенстве. Мне неясно только одно: почему Аарон? Разве не я готовился на роль передатчика, как думал мой отец? В ответ раздался женский смех и звон браслетов.

***

Элизар вытянул щупальце и коснулся головы девушки. — Госпожа, чем я могу помочь вам? Ривка вскинула голову и вжалась еще глубже под скамью, сбрасывая щупальце с себя. — Не трогай меня! Ты! Не трогай! — срывающимся голосом закричала она и, обхватив себя руками, зарыдала еще громче. — Предатель! Гнусный и подлый! Оставь меня в покое, разве тебе мало их?! Убийца! Демон! Что тебе… Не трогай… Крик перешел в визг и сорвался в свистящее дыхание, которое потонуло в шуме работающих дулосов. — Что тебе… нужно? — снова повторила Ривка, борясь с истерикой и страхом. — Оставь меня, мерзкий предатель. Убирайся! — Простите меня, госпожа, — отозвался дулос и втянул упавшее на пол щупальце. Ревекка подняла на него испуганный, недоверчивый взгляд. Её трясло, но мягкость и сожаление, послышавшиеся в механическом голосе, внушили ей робкую надежду. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Нет-нет, не уходи! Элизар послушно замер. Ревекка сглотнула слюну, чтобы смягчить саднящее горло, и заставила себя посмотреть на Агору. Вокруг по-прежнему творилось невообразимое. Дулосы всех размеров и видов стаскивали безжизненные тела со скамей и сваливали в кучу в центре зала. Они собирали их в целые связки за ноги и волокли прочь. Ревекка не знала, как долго это продолжается, но тел не становилось меньше. Совсем рядом с ее щиколоткой, омерзительно улыбалось лицо Терапевта. Она отодвинулась от него и ощутила стыд, вспомнив, в каком остервенении колотила навалившееся на нее тело, пытаясь его оторвать от себя. Даже будучи в бессознательном состоянии, мерзкий старик продолжал цепляться за её голени своими длинными противными пальцами. На лице Терапевта было написано приторное, отупляющее блаженство, вызывавшее у Ревекки ассоциации чего-то липкого и скользкого. — Почему ты не с ними? — спросила она дулоса, — С теми, кто уносит... людей? Элизар покопался в истории полученных команд, но ничего не обнаружил. — Нет информации, — он помигал еще немного и подтвердил. — Нет информации. Нет связи с Системой. Программа NOYΣ прервала соединение и перевела меня на автономный режим. Он замигал красным. Ривка насторожилась. — Что это значит? — Нет информации. Нет связи с системой. Ревекка немного успокоилась. Ей показалось, что дулос боится. Растерян, так же как и она, одинок и предоставлен самому себе. Она протянула руку и погладила тревожно сверкающую панель. — Все хорошо. У тебя есть связь со мной. Не бойся. Свечение стало менее интенсивным. — Я больше не сержусь, — добавила Ревекка. — Я знаю, что ты не виноват. Ты подчиняешься командам людей и этой… Системы. — Больше нет, — Элизар снова мигнул багровым. — Нет связи. Нет соединения. — Так, может, так оно и лучше? — попыталась его успокоить Ривка. — Ты можешь управлять собой сам. Дулос замигал зеленым. Ривка вытерла тыльной стороной ладони мокрые щеки. — Айзек говорил, что у тебя есть душа. — Нет информации, — повторил дулос. На этот раз он вспыхнул целой россыпью огней. Какое-то время он копался с себе, потом произнес: — Искомой программы не найдено. Соединение с программой NOYΣ разорвано. — Мне кажется, этот твой «Нус» — то же самое, что и Система. И совсем не тоже самое, что душа. Ривка пожала плечами и уткнулась носом в колени. Разговор с Элизаром отвлекал от происходящего вокруг. — Душа — это отсутствие программы. «Нет информации. Нет связи с системой» — если тебе горько от этого, это и есть душа. — Она выпрямилась и указала себе на грудь. — Это вроде дыры внутри, которую хочется заполнить. Вот и вся душа. Между нами говоря, — Ривка сглотнула горечь в горле и улыбнулась. — Люди заполняют её всяким хламом. Уж лучше бы ей оставаться пустой. Помолчав, Ревекка протянула Элизару руку. Тот опасливо вытянул щупальце, боясь коснуться её пальцев. — Отведи меня к Святейшему, Элизар, — она сжала щупальце Элизара и выползла из своего укрытия. — Уж лучше нам дождаться Айзека там.