Последние дни Амвелеха

Айзек лежал на полу Нэоса и смотрел вверх. Сквозь оконца в вершине пирамиды проникали первые лучи. Какое-то время он всерьез полагал, что умер — настолько бесчувственным было его тело, но постепенно чернота стала проясняться. Наконец он смог различить свет и понять, чтó видит. Осознание себя и окружающей действительности оказалось болезненным: оно подняло со дна горькую взвесь воспоминаний. Айзек перевалился на бок, обнял колени руками и что было силы зажмурил глаза. Он жалел, что не умер, не растворился в свете истины вместе со всеми. Мысли были обрывочными и беспорядочными, как дурные сны. Хорá — аргон-хюлэ, органический ресурс, помимо всего прочего обладающий способностью удваивать реальность, живой бог, которого человечество эксплуатировало веками. Понимал ли это отец? «Он знал, — думал Айзек. — Из чувства вины рождается самая крепкая вера». Сам он не чувствовал никакой вины перед существом, которое притворялось их богом. Оно также нуждалось в людях — в их вере и памяти, в обожествляющих Его постулатах и догмах, в любви и самоубийственном стремлении проникнуть в Его тайну. Хорá не был разумен, возможно — сверхразумен, но не разумен в привычном человеческом смысле. В симбиозе с программами машин Он не мог жить по-настоящему — их «призраки» были только тенью человека. Если бы призрак станции не всосал в себя душу матери Исмэла, он не был бы столь красноречив. И даже предельно развитый искусственный интеллект, такой как Система, был только эрзацем в сравнении с Сетью. Вторая ипостась Единого — Сеть — была Госпожой виртов. Её гостеприимная Утроба, мать-тьма, звала и обещала им небытие не-рождения. Они получили то, что хотели. Внезапно испытав непреодолимое отвращение, Айзек пошевелился и, ухватившись за край панели управления, поднялся на ноги. Его мутило. Нэос больше не производил на него никакого впечатления. Ни величия, ни трепета, ни ощущения мистического Присутствия — ничего. Голографический Триптих казался выцветшим и пустым. Он утратил свою тайну, стал обычной картинкой, знаком без значения, трупом отца в автоматическом кресле. «От Незаходящего ничто не скроется, — подумал Айзек, отворачиваясь от Триптиха. — Что Ты есть, Незаходящий? Бог? Время? Или Смерть?» Он нашел на полу отцовский кулон и надел его на шею. Подошел к панели управления и провернул вершину своей пирамидки. В незримом виртуальном мире Театр пришел в соответствии с Сетью, снова став одним. «Ум, Утроба и Сердце». Айзек сделал несколько шагов и остановился, забыв о чём думал. Он смотрел перед собой, расчёсывая шрам на щеке. «Есть Одно». Глаза болели, словно их начинили стеклом, горло горело как жерло вулкана. Айзек прокашлялся, сплюнул горькую тягучую слюну на пол Нэоса, растер её носком сандалии, и толкнул дверь наружу. «Они получили то, что хотели, — подумал он с ему самому непонятной злостью, жмурясь от слепящего света коридора. — Амвелех будет существовать вечно...» Ревекка велела Элизару принести самое красивое облачение жреца. Они переложили тело Абрахама на кровать — жесткую и без каких-либо удобств и технологических излишеств. Келья жреца не шла ни в какое сравнение с тем, чего Ривка навидалась в гостевых отсеках, пока они искали Аарона. И комната, и сам архонт теперь вызывали у неё симпатию — в конце концов, он был обычным стариком, умершим простой и понятной смертью. В отличие от тех, кто остался на Агоре. Ревекка не понимала, что в действительности там произошло. Это было похоже на внезапную мозговую болезнь, на масштабное заклание, на массовое самоубийство, на самоистребление без какого-либо смысла и видимых причин. Но всего хуже — слаженное движение машин, которые без чьего-либо приказа стаскивали еще живых людей по ступеням, волочили своих господ прочь в неизвестном направлении. Постоянно всплывающие в памяти слова Исмэла об «удобрениях для сада» рисовали в воображении омерзительные картины. Убирая архонта для погребения, Ревекка хотела почтить смерть каждого. В ритуальном прощании она могла забыться и не думать о том, что Айзек не придёт. Она вымыла лицо архонта и расчесала волосы и бороду. Из-за пониженной температуры Ревекку снова начала бить дрожь. Изо рта выплывали облачка пара, руки зябли. Переодевание заняло минут тридцать. Прикасаясь к восковой коже старика, Ревекка пыталась уверить себя, что смерть не страшна, что небытие — не так уж и плохо. Обложив труп красивыми вещами, которые раздобыл Элизар для торжественности, Ревекка опустилась на пол перед кроватью, облокотившись о нее боком. Элизар мигал и ёрзал в коридоре, не решаясь войти без приказа. Ривка похлопала по полу рядом с собой и поманила к себе. — Ты единственный присутствующий здесь член семьи, Элизар. Побудь со мной. Пока не придет Айзек. Элизар переехал через порог и остановился. Ривка не стала настаивать. Дулос исполнял приказы неукоснительно, поэтому если он что-то не делал, у него должны были быть на то веские причины. Ревекка смотрена на Абрахама. Он был мёртв — настолько, что казалось, что это и не он вовсе. Словно настоящий жрец Абрахам пребывает в ином месте. Те, другие на Агоре выглядели иначе. Когда прошел первый шок, Ривка бросилась щупать пульс и бить их по щекам, переходя от одного к другому, но быстро сдалась, потому что все они были живы. С одинаковыми застывшими лицами и раскрытыми от удивления блестящими глазами. Это казалось неправильным, противоестественным, и пугало даже больше, чем если бы они были просто мертвы. Ревекка потянулась вперед и коснулась сложенными пальцами лба и губ мертвеца. Затем выпрямилась и сложила руки на краю кровати. Секунду подумала и обхватила себя руками — в комнате было очень холодно. Нужно было что-то сказать, но ничего не приходило в голову. Она глядела на пар своего дыхания, выпуская его маленький порциями. Ночами в Харане тоже бывало холодно, но не настолько, чтобы дыхание превращалось в пар. Вместо погребальной песни на ум почему-то пришла колыбельная. В ней тоже речь шла о смерти, поэтому ошибка не показалась Ревекке значительной. Такие песни пели женщины, уже терявшие детей, желая приготовить себя или живого пока младенца к предстоящей смерти. — Бай-бай да люли, хоть сегодня умри… «Я осталась одна, — думала Ривка, не прекращая пения. Голос дрожал от напряжения. Песня походила на вой. — Я умру здесь совсем одна, среди машин и… и удобрений». Ривка почувствовала за спиной движение и вздрогнула. Резко, так, что в шее больно дёрнуло какую-то сжатую до предела мышцу, обернулась. В дверях, держась за косяк, стоял Айзек. Ривка подскочила и бросилась к нему, но он отступил и закрылся рукой. Ревекка так и замерла с незавершенной улыбкой на лице. Она поняла, что этот жест был инстинктивным, идущим из глубины, и потому испугалась больше, чем обиделась. Дикий взгляд Айзека мазнул по окруженному нелепыми безделушками мертвецу, задержался на Элизаре, вернулся к Ревекке. Рукой, что он защищался от её объятий, Айзек поскреб шрам на щеке. Волосы свисали пыльными сосульками, на губах блуждала улыбка. — Испачкаешься, — сказал он. Айзек смотрел на мертвого отца. — Все мертвы? — спросил он с той же отстраненной улыбкой, словно спрашивал о чем-то незначительном. — Не знаю, — Ревекка опустила руки. — Они упали без чувств, машины… — Да-да, я знаю, — перебил Айзек. Отстранившись жестом от Ревекки, он прошел вперёд и остановился перед кроватью отца. — Ты не должна бояться. Они с Господином. Я видел всё, что произошло. Но я рад, что ты не с ними, — добавил он. В голосе впервые появился оттенок чувства. — Очень рад. Некоторое время он рассматривал мертвеца, потом вдруг вскинул голову и посмотрел на молчащую Ревекку:  — Хочешь уехать? Вернуться в Харан? — и не дав ей ни секунды на раздумье, обратился к дулосу: — Приготовь триеру, еду и топливо, столько, сколько сможет уместиться в вездеходе. Дулос несколько секунд мигал, оценивая ситуацию, Ревекка ждала, что он ответит своё: «Нет связи с Системой», но Айзек снова заговорил: — Впрочем, нет, отмена приказа, — и добавил с извиняющейся улыбкой: — я так устал. Элизар ответил: «Принято, Святейший», — и замолк. Повисла тишина. Ревекка не знала, что сказать. Она глядела на Айзека с нарастающей тревогой. Он походил на слепого, заплутавшего в самом себе. Она попыталась поймать его руку, но Айзек отдернул её и засмеялся неестественным далёким смехом. Словно это была какая-то игра. — Завтра… — начал Айзек, нарушая молчание. — Или послезавтра, когда всё будет кончено, мы покинем Амвелех. Приведем людей… Всё станет как прежде, — он замолчал, секунду подумал и сдавленно хихикнул. — Нет-нет, им ничего не угрожает. Врата в Рай уже закрыты. Только избранный народ, помнишь? Только щенки, вскормленные волчицей… О, боги, какая бессмыслица! Айзек скомкал волосы над висками, лицо приняло плаксивое выражение. Что-то пробормотав, он покачнулся и стремительно вышел из покоев архонта. Ревекка побежала следом. От страха перед безумием и возможным будущим одиночеством у нее подкашивались ноги. — Почему дулос назвал тебя Святейшим, Айзек? Что произошло? — На мне символы власти, — ответил Айзек. — Я прошел посвящение и получил новый завет. Теперь я верховный жрец Амвелеха, Святейший… Метатрон, говорящий с Господином, — он еще сильнее втянул голову и передернул плечами, так и не обернувшись. — Каждый получил то, о чем мечтал, Ревекка. Новый Эдем, экстаз, единение с божеством. Бессмертие и растворение в Сети. Нам не о чем беспокоиться. Зайдя в свою комнату, Айзек обвёл её неузнающим взглядом. Поглядел на пустой разъем Сети, и черты его лица чуть-чуть расслабились. — Нам не о чем беспокоиться, — повторил он, — Боги снова живы, колодцы наполнятся. Амвелех будет существовать вечно. Это то, о чем мечтал отец. О чем мечтал каждый. Если мы приведем сюда харанцев и других выживших, они восславят меня как патриарха. Ты будешь счастлива. Больше никому не придется жертвовать собой. Не о чем беспокоиться. — Но, Айзек… — Ревекка шагнула к нему, сжимая дрожащие пальцы в кулаки. — Ты выглядишь так, словно… Словно ты несчастен. — Я устал, Ревекка. Мне открылось больше, чем я в силах принять. Наверное, я слишком слаб. Он смотрел перед собой, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, беспокойно взмахнул рукой в каком-то незаконченном жесте, и сказал: — Мне показалось... Истина богов слишком неприглядна для человека. Бесчеловечна. В комнате Айзека было тепло, но Ревекка не могла перестать дрожать. Она стояла, не зная куда деть руки. Ей хотелось обнять Айзека, прижаться к нему, разделить тепло и отчаяние, но она боялась, что он снова оттолкнет ее. — Они злы, Айзек? — Нет. Они не добры. Им чуждо всё, что имеет ценность и значимость для человека. И свет их истины выжигает глаза. Уж лучше бы они были злы… это человечнее, — он вдруг рассмеялся. — Я говорю глупости. Извини. Айзек больше ничего не сказал. Он подошел к кушетке и, не раздеваясь, лег, повернувшись к Ревекке спиной — будто отгородившись. — Прости меня, — сказал он глухо. Ревекка поняла, что он извиняется не за свои слова, и подошла к кровати. Опустившись перед ней на колени, как только что перед кроватью мертвого архонта, Ривка, чуть помедлив, запустила руку в пыльные волосы Айзека. — Всё хорошо, — сказала она. Эти слова, как и все уверения Айзека о грядущем счастье, ей показались насквозь фальшивыми. Свет в комнате смягчился. Айзек лежал неподвижно, затем накрыл руку Ревекки своей, перевернулся на спину и потянул девушку к себе. Ложась радом с Айзеком, Ривка снова вспомнила колыбельную, которую пела мертвому архонту, еще лежащему где-то там в холодной комнате. Надеясь выбросить ее из головы, она прижалась к Айзеку всем своим существом, желая, как и он, найти в объятиях освобождение. «Бай-бай да люли, хоть сегодня умри, Хоть сегодня умри, завтра похороны…»

***

Каждый раз Айзек планировал отъезд и каждый раз откладывал его. Почти во всем он был прежним, поэтому Ревекка не спрашивала его ни о чем. Он с увлечением показывал ей Амвелех, с гордостью рассказывал о назначении тех или иных отсеков, без опасений распоряжался дулосами, которых сторонилась Ревекка, и, казалось, не замечал окружающей их пустоты. Только иногда он замирал с отсутствующим взглядом, на несколько минут будто исчезая из мира. Так было, когда он вдруг нашел сетку из спутанных проводов в кабинете отца. Он сжал ее в кулаке, словно ядовитую змею, но глаза его блестели, губы приоткрылись. — Айзек? Парень вздрогнул и, разжав ладонь, взглянул на тонкую паутину проводов с черными иглами на концах. — Иногда мне кажется, что я могу всё вернуть. Если захочу. Ревекка смотрела на него молча. — Может быть, мне стоит выйти в Сеть? Может быть… я увижу их всех живыми, как прежде? Ревекка бросила на него испуганный взгляд, и Айзек рассмеялся. Он бросил сетку обратно в ящик отцовского стола и захлопнул его. — Прости, я не хочу быть тебе обузой, — смутилась Ревекка. — Если ты хочешь, я пойду с тобой, если нет, Элизар поможет мне. Всё ещё улыбаясь, Айзек медленно покачал головой. — Нет. Это самообман. Я продолжаю цепляться за прошлое. Какая глупость, — он оглядел отцовскую коллекцию древностей, тряхнул головой и посмотрел на двух сопровождавших их дулосов. — Нужно похоронить верховного жреца. Элизар, и ты… — К-2834, Святейший, — услужливо подсказал второй робот, которого взяли в помощь отключенному от Системы Элизару. Айзек задумался на несколько минут, затем с неуместным задором взглянул на Ревекку. — Отмена, — сказал он дулосам, не сводя взгляда с Ревекки. — Знаешь, что я подумал? — Что? — спросила Ривка, снова чувствуя себя вовлеченной в какую-то неизвестную ей неприятную игру. — Что лучше оставить его там. Мы просто будем делать вид, что он спит. — Это неправильно, Айзек, — без энтузиазма ответила Ривка. — Ты должен попрощаться. — Зачем? — он прокрутил жреческую пирамидку на груди. — Он ведь не умер. Теперь и он с Господином… Или нет? Или живые Ему предпочтительнее мертвых? Разве Он не должен был победить смерть? — Перестань, — с мукой в голосе сказала Ревекка, отвернулась и шагнула к двери. Она коснулась пальцами гладкого косяка цвета глины. — Прекрати изводить себя. — Ты думаешь я богохульствую? — Мне всё равно, Айзек. Я люблю тебя. — Нет, скажи, разве боги не должны победить смерть? Миллиарды умерших за Него, где они? Вот о чем я думаю в последнее время. — Не мучай себя, Айзек, — Ревекка обернулась. Последние дни, несмотря на покой и отсутствие угрозы, что-то давило ей на грудь, не давая дышать. И в такие моменты это давление становилось почти невыносимым. Глядя на жреческие регалии на груди Айзека, она не могла не думать, об их тяжести. — Выброси это из головы и живи дальше. — Ты права, — кивнул Айзек с уже знакомой злой улыбкой. Подошел к Ревекке и обнял ее плечи, увлекая прочь. — Лучше поедим. Будем жить, не задумываясь о мёртвых. Рука Айзека сползла на её талию, Ревекка вдруг ощутила неприязнь, почти отвращение к его прикосновениям и испугалась. — Давай уедем, Айзек, — прошептала она, прислоняясь к плечу Айзека. — Пока он не свел нас с ума. Айзек молчал, сгребая ткань хитона на талии Ревекки в кулак. Улыбка исчезла. — Завтра, — наконец ответил он, с трудом расслабляя пальцы. — Больше я не отступлю.