Последние дни Амвелеха

…Тол­па вок­руг ре­вела. Ай­зек, сто­ящий в цен­тре круг­лой аре­ны, ко­торая бы­ла ок­ру­жена мно­гочис­ленной тол­пой зри­телей, чувс­тво­вал се­бя не­уют­но. Он ог­ля­дывал­ся по сто­ронам, пы­та­ясь раз­гля­деть ли­ца, но вок­руг бы­ли те­ат­раль­ные мас­ки — с раз­ре­зами улы­бок, гри­маса­ми скор­би или тор­жес­тва. Они мель­ка­ли бе­зум­ным хо­рово­дом эмо­ций, вы­зывая го­ловок­ру­жение и тош­но­ту. Ай­зек до­гадал­ся, что это и есть но­вая раз­ра­бот­ка Ис­мэ­ла — «эм­па­тичес­кие ава­тары», мас­ки, ко­торые не скры­ва­ют, а по­казы­ва­ют. Он ощу­тил смут­ную тре­вогу и кос­нулся ли­ца, ожи­дая на­тол­кнуть­ся на гип­с, но паль­цы тро­нули мяг­кую плоть. Это бы­ло все­го лишь его ли­цо, но стран­ная мысль зав­ла­дела его умом, на­шеп­ты­вая, что это то­же мас­ка, ко­торую он дол­жен снять. Ай­зек щу­пал ли­цо, как одержимый, в попытке ули­чить его в пре­датель­стве, уга­дать на нем чу­жую эмо­цию, но гу­бы, ску­лы и гла­за бы­ли его собс­твен­ны­ми. Ай­зек от­нял ру­ки от ли­ца, но ил­лю­зия не ис­чезла. Ему про­дол­жа­ло ка­зать­ся, что он за­перт внут­ри ава­тара, ко­торый драз­нит и гри­мас­ни­ча­ет, по­вину­ясь ко­му-то дру­гому, но не ему са­мому. Айзека охватила паника. Шум стих. Сколь­ко хва­тало глаз, на сту­пенях ам­фи­те­ат­ра вос­се­дали Мас­ки и гля­дели на не­го тем­ны­ми про­вала­ми глаз. Страх дос­тиг ко­леней, и Ай­зек упал. Еще на­де­ясь на ло­гич­ность за­конов ми­роз­да­ния, он по­пытал­ся встать, но но­ги увя­зли в пес­ке. Он при­нял­ся ша­рить пе­ред со­бой, как сле­пой, в по­ис­ках опо­ры или хо­тя бы бесс­трас­тной мас­ки зри­теля, что­бы спря­тать­ся за ней, от­ри­нуть главную роль в спек­такле и стать та­ким же, как все — ано­ним­ным сви­дете­лем трав­ли. Выс­тавлен­ный на все­об­щее обоз­ре­ние, Ай­зек сго­рал от сты­да и бес­си­лия. Он в пом­ра­чении пол­зал в пы­ли ор­хес­тры, тщет­но пы­та­ясь встать, но чья-то во­ля, словно чу­довищ­ной силы гра­вита­ция, ва­лила его с ног. Земля прогнулась. Айзек ощутил, как его тело проваливается в черную, голодную бездну, и закричал. Гря­нул хор. Айзек не помнил, как долго он смотрит эту драму, знал только, что она скучна и исполнена пафоса. Cтрадальческая стро­фа сме­нилась ан­тис­тро­фой. В хла­миде ак­те­ра он сто­ял пе­ред от­цом. Вдруг вспом­нив, что он дол­жен пре­дуп­ре­дить отца о чем-то важ­ном, Айзек пытался привлечь его внимание, но Абрахам его не замечал — он с про­тяж­ной, унылой ин­то­наци­ей об­ра­щал­ся к Мас­кам: — От­крою всё, что слы­шал я от бо­га: вла­дыка Феб по­веле­ва­ет нам очис­тить­ся от древ­не­го прок­лятья*. Cло­ва жреца до­носи­лись до Ай­зе­ка с за­поз­да­ни­ем, слов­но из­да­лека. Он тщет­но пы­тал­ся вспомнить, чем был так ва­жен от­вет богов. От это­го от­ве­та за­висе­ло слиш­ком мно­гое, но что имен­но, Ай­зек не мог вспом­нить, как ни пы­тал­ся. Мысль ус­коль­за­ла и пу­талась. — Очис­тить­ся? Но чем? Ка­кое зло? — сказал он вдруг. Гу­бы са­ми сло­жились в нуж­ные сло­ва. Отец по­вер­нулся к не­му в пол-обо­рота, но по-преж­не­му не гля­дел на не­го. Он гром­ко дек­ла­миро­вал: — Убий­цу мы дол­жны из­гнать, иль смертью смерть ис­ку­пить не­вин­но­го, чья кровь прок­ля­ти­ем наш го­род ос­квер­ни­ла. — Но кто, — гор­ло Ай­зе­ка пе­ресох­ло. — Кто зло­дей, изоб­ли­чен­ный бо­гом? Отец от­нял мас­ку от ли­ца, и Ай­зек от­сту­пил на шаг, ед­ва не зап­нувшись о длин­ные по­лы те­ат­раль­ной хла­миды. На мес­те от­ца был Ис­мэл, и он улы­бал­ся. — Ты по­нял, но хо­чешь ис­пы­тать ме­ня, — пропел он игриво, превращая трагедию в фарс. — Сло­ва твои не­яс­ны: го­вори! Ис­мэл воз­дел ру­ки, об­ра­ща­ясь к Мас­кам: — Увы! Увы! Как тя­гос­тно пред­ви­деть, ког­да нель­зя пред­ви­день­ем по­мочь! — обер­нувшись, он вдруг ука­зал на Ай­зе­ка паль­цем: — Ты тот, ко­го мы ищем, ты — убий­ца! И Ай­зек зак­ри­чал, зак­ры­вая ли­цо ру­ками. — Нет! Нет! Я это­го не де­лал! Айзек задыхался. Какое-то время он громко и загнанно дышал, не понимая, что произошло. Сев на узкой койке, он попытался смахнуть прилипшую к влажному лбу прядь, но, едва коснувшись лба, ощутил липкую от пота кожу, мокрые от тревожного сна волосы и отдернул руку. Потеющая, трясущаяся от страха, органическая оболочка, называемая телом, вызвала в нем приступ тошноты. Через несколько секунд, он снова заставил себя поднести руку ко лбу и дотронуться до влажных волос. На этот раз у него получилось, и Айзек немного успокоился. Приступ прошел, оставив только мерзкое послевкусие от кошмара. Синдром отторжения проявлялся у некоторых виртов из-за слишком долгого разделения сознания и тела, его называли «картезианским разломом». Многие, в числе которых был и его брат Исмэл, видели в этом естественный этап эволюции, но большинство считали его симптомом психологической зависимости от Сети. И Айзек склонялся ко второму. Здесь в триере, в отрыве от привычных удобств и развлечений Амвелеха, он не мог перестать думать о сетке датчиков, оставленной дома. Он скучал, он хотел раствориться в Сети и убить само понятие времени, которое сейчас, казалось, вовсе никуда не двигалось. Прошло три дня с тех пор, как тяжелая гусеничная триера покинула стены Амвелеха. Абрахам отмалчивался и скрывался в своем отсеке, и Айзек, предоставленный сам себе, всё больше падал духом. Намеки брата остались далеко позади, но он все равно чувствовал себя виноватым. Буря, бушевавшая снаружи уже вторые сутки, затрудняла движение и навигацию. Опасаясь, что песок выведет из строя всю систему, им пришлось остановиться и загерметизировать все выходы и механизмы вездехода, пережидая пик бури. И это промедление сводило с ума. Айзек слонялся по отсекам триеры, говорил с Элизаром, их фамильным дулосом, подолгу лежал на кровати, смотрел в потолок или спал. Он открывал узкие смотровые проемы иллюминаторов, чтобы увидеть там только неразличимый первозданный хаос частиц. Айзек замечал, что его мысли бегут по кругу. Появляются из ниоткуда, скребут по поверхности сознания, оставляя чувствительный след, уносятся прочь и возвращаются, процарапывая ту же болезненную борозду ожидания и тревоги. Айзек казался себе недостатком, нехваткой, жаждой. Он только сейчас понял, что такое Пустыня. И что такое Сеть. Пустыней был он сам — он был ничем, желающим вобрать в себя хоть что-нибудь, чтобы раствориться в этом и забыть пустоту размером с целый мир. Он пытался молиться, но Господин оставил его. — Элизар… — Да, господин. — Ты когда-нибудь думал о том, зачем тебя создали? — Я знаю, зачем меня создали. Нет необходимости об этом думать, мой господин. — И тебе этого хватает? Этого знания? — Да, господин. — Почему? — Потому что я дулос, мой господин. Не человек. Айзек приподнялся на локтях и посмотрел на мигающий синий огонек эмоции, означавший покой и участие. — И что это значит? — Я не знаю смерти, мой господин. И не знаю свободы. — Но ты же разумен? — Да. Благодаря разговорам с вами, мой господин, моя программа эволюционирует. Но каждая созданная вещь имеет пределы развития. Только человек их не имеет. — Ты повторяешь слова моего отца. — Да, господин. — Ты понимаешь их смысл? Огонек замигал, меняя оттенки от темно-синего к светло-голубому, затем замер. — У меня нет информации об этом. Есть информация о значении этих высказываний из базы древних текстов. Какие именно вас интересуют? — Нет, ты в это веришь? — У меня нет функции веры, господин. Я могу только знать. — Жить между этих твоих знаю-не знаю очень скучно, не находишь? — У меня нет функции скуки, мой господин. — У тебя нет ничего! — Если вы говорите о чувствах, то именно так, мой господин. Я не человек. — Хотел бы и я иногда не быть человеком. Только знать. Не сомневаться, не бояться. Не чувствовать стыд и вину за то, что уже исправить нельзя. О, как это было бы удобно, — Айзек сел на койке, опираясь о край руками, — и бесчеловечно. Сколько погибших сегодня? — Сто двадцать шесть человек. — Как могло это произойти, Элизар? Они ведь хотели спасти Амвелех, а не уничтожить. Зачем они убивают друг друга? — Лидер мятежников считает, что для запуска программы «Симулякр» необходима перезагрузка Театра, доступ к которому есть только у вашего отца и еще шестерых старейшин, четверо из которых уже мертвы. — Но почему?! — Их сознание было заражено вирусом «Ризома», сгенерированным группировкой виртпрограммеров, так называемых «птенцов», под началом вашего брата. Террористы заявили, что они готовы предоставить программу-антидот, в обмен на доступ к Театру, но старейшины не стали вступать с ними в переговоры, — вопрос Айзека был не об этом, но он не стал прерывать доклад дулоса. — Архонт Филон был убит во время захвата Агоры, достопочтенная Эстер погибла при невыясненных обстоятельствах сутки спустя. Архонты Верхней Стои сами вскрыли себе вены. Местонахождение архонта Ямвлиха неизвестно. — А Террах? Что делает Террах? Как он позволил этому случиться в каких-то три дня? — Сторонники «Симулякра» взломали систему безопасности Совета. Нападение было неожиданным и застигло гоплитов врасплох. Имела место измена в верхних офицерских чинах. Проблему удалось устранить, но слишком поздно. Архонты были заражены. Айзек спрятал лицо в ладонях. Люди гибнут, пока он и первый архонт Амвелеха погребены здесь заживо под песком. И он, отчасти, является тому причиной. Навязчивая мысль: «Я не предупредил отца», — не давала покоя. — Когда план террористов провалился, и Внутренняя Сеть была заблокирована, столкновения начались в Реальном Городе. К сторонникам проекта «Симулякр» присоединились практически все вирты. Действия по блокировке Сети, предпринятые вирт-гоплитами, были расценены как угроза Сети как таковой. В их среде распространилась дезинформация, что Совет планирует уничтожить Сеть через Колыбель. В данный момент главнокомандующий Террах объявил военное положение. Такова последняя полученная информация. — Безумие. Он говорил о вечной жизни, а сам только и делает, что убивает. В чем смысл, Элизар? Стоит ли Сеть таких жертв? Айзек смотрел на любознательный огонек Элизара, понимая, что тот не способен дать ответ на этот вопрос. Больше всего Айзека пугала собственная нерешительность. Что если бы Исмэл ему сказал, что архонты решили уничтожить Сеть? Разве он не взбунтовался бы против этого? Всё, о чем он мог думать в иные минуты, была сетка нейродатчиков, которая дожидалась его дома. Ничего особенного — только связь и доступ, развлечение и удобство, идеальное безопасное и контролируемое тобой пространство, ощущение свободы и покой. Он часто использовал Сеть для молитвы: тем самым уверяя себя и отца в ее безвредности и полезности. Сейчас, в отрыве от точки доступа, Айзек понимал её реальную мощь. Понимал, чтó толкало пугливых виртов выходить в опасную неконтролируемую физическую реальность — еще больший страх, страх потерять всё то, чем они жили и во что верили. Отец был неразговорчив и угрюм. Хотя они ужинали вместе, Айзек чувствовал себя в рубке отца еще более одиноким, чем в своем отсеке. — Элизар сообщил, что завтра буря стихнет. Архонт кивнул, ничего не ответив. Айзек в отчаянии сжал вилку. — Отец. Абрахам поднял на него глаза. Он отложил приборы и встал из-за стола, опираясь на трость. Здесь, посреди негостеприимной и опасной пустыни, ему не хотелось полагаться даже на такие устаревшие и близкие ему механизмы, как старое автоматическое кресло, служившее ему столько лет. Триера, предназначенная для внешних рейдов к станциям добычи аргона-хюлэ, не была оборудована для удобства старика, будь он даже трижды верховным жрецом и архонтом. — Мы должны вернуться, отец. — Мы не можем ослушаться воли Господина, Айзек. Завет — прежде всего. Абрахам подошел к одному из иллюминаторов. — Но там гибнут люди! Архонт словно не слышал слов сына, неподвижно застыв у смотрового окна. Пляска песка за стеклом напоминала мазки древнего художника, в безумной спешке смешивавшего краски в поисках нужного тона, но не знавшего других цветов кроме охры. Эти колебания наполняли сердце старика тоской. Что он мог ответить сыну? Пытка, которая продолжалась с тех пор, как он получил этот завет, не прекращалась ни на секунду. Каждый раз, когда он смотрел на Айзека, ему хотелось повернуть триеру обратно, но он не мог. Потому что его цель была превыше отцовских чувств, превыше долга первого архонта. — Ты сможешь их спасти! Ты обладаешь всей полнотой власти, ты — верховный жрец, Святейший, Метатрон, Глас Господина и первый архонт Совета. К тебе они прислушаются. Ты единственный, кого опасался Исмэл! Как так вышло... Айзек испугался произнесенного имени и замолк, но отец не шелохнулся. Только плечи и спина его вдруг показались Айзеку внимательно слушающими. Проглотив ком в горле, Айзек отвел взгляд от сгорбленной фигуры отца. Он сам не понимал, отчего заговорил об этом сейчас. Не потому ли, что знал, что отец не отступит от намеченного пути, и хотел оправдаться в собственных глазах? — Я встречался с ним в Сети несколько дней назад, прежде чем мы покинули Амвелех. Он хотел, чтобы я принял его сторону. Знаю, я должен был тебе об этом сказать, но я не думал, что он готовит такое! Голос предательски повысился, словно это он, Айзек, выступал здесь обиженной стороной. Юноша замолк, усилием воли подавляя поток оправданий. — Айзек, — отец не обернулся, но в его голосе не было ни тени гнева и осуждения, которые так боялся услышать Айзек. — Для Амвелеха настали тяжелые времена. Возможно, его последние дни. Они настают с неизбежностью смерти. Ни ты, ни я, и ни Исмэл не запускали этот механизм, но в то же самое время в этом повинен каждый из нас. Шаг за шагом, принимая неверные решения, полагаясь на себя, уступая желаниям, обидам и страхам, противясь воле Господина и уготовленному для нас пути. Амвелех слишком давно ступил на неверную дорогу. И мы его наследники — ты, я, Исмэл, твоя мать, каждый ребенок, рожденный в лоне его стен. Мы родились на пути гибели и можем либо следовать ему, ускоряя процесс разложения, либо бороться с ним. Мы здесь, чтобы повернуть мир к новому циклу и исполнить пророчество о Новом Эдеме. Это важнее, чем бунт в Амвелехе. — Но как мы можем бороться, запертые здесь? Что если мы умрем в Пустыне?! — Мы не умрем. Что бы не ждало нас впереди, мы умрем не раньше, чем исполнится завет. — Почему мы не можем исполнить предначертанное в Амвелехе? Абрахам повернулся и взглянул на сына. — Кто ты, чтобы торговаться с богами? — Прости, отец, — Айзек смиренно опустил глаза. — Это только наш путь — мой и твой, — Абрахам замолчал. Покачнулся, опираясь на трость, затем снова взглянул на сына. — Твоя вера слишком слаба, раз ты задаешься такими вопросами. Как послушник, ты должен отринуть своеволие и следовать воле тех, кто постиг Закон. — Да, отец, — Айзек еще ниже опустил голову. — Каждый должен выполнять возложенную на него миссию, иначе борьба с несправедливостью и Хаосом обернется борьбой с Господином. Этот путь избрал твой брат. Он не ведает, что творит. Слова отца прозвучали, как никогда мягко. Подняв голову, Айзек с удивлением увидел, что в его глазах боль. Абрахам отвернулся к смотровому окну. — Ты — хороший и справедливый мальчик, Айзек. Хотел бы я, чтобы боги распорядились иначе. Внимание Абрахама вдруг привлекло нечто за бронепластиком иллюминатора в самом сердце песчаной бури. Он отвернулся от сына и вгляделся в мятущиеся вихри песка за пределами триеры. Лицо его побледнело. — Отец? Что там? — Человек. — В пустыне? В такую бурю? Айзек подошел к смотровому оконцу. Сначала он ничего не увидел, но вскоре заметил темный силуэт, выделяющий среди беспорядочной массы песка. Казалось, там брёл человек, закрывая голову руками. Вокруг него темно-серыми сполохами метался плащ. Песок огибал одинокую фигуру, словно его защищали огромные невидимые крылья. Уже в следующее мгновение порыв ветра и песка повалил его, человек упал на колени, ничком, попытался ползти, но песок засыпал его, погребая под новым барханом. — Я не вижу у него кислородных баллонов, — сказал Айзек. Странник посреди необитаемой, непригодной к жизни, пустыни вызывал у него суеверный ужас. Кто, кроме демона пустыни, мог оказаться здесь в такую бурю? И эта одежда — Айзек никогда не видел ничего подобного. — Дулос! Подготовить фюлакс и разгерметизацию двери в грузовом отсеке. Абрахам уже застегивал ворот комбинезона на горле, бережно придерживая бороду другой рукой. Забытая трость покоилась под иллюминатором. — Исполнено, Святейший. — Отец? Не веря глазам, Айзек смотрел на отца. — Это моё испытание веры, сын. Мы не можем оставить его там умирать. Я... я чувствую это. Абрахам отстранил сына, вставшего у него на пути, и пошел через узкий коридор из жилого отсека к грузовому. Он почти не хромал. Айзек бросился следом. — Это безумие, отец! Ты нужен Амвелеху, а не этому незнакомцу! Демоны пустыни коварны, они могут творить иллюзии. Что делать здесь человеку? Ты же видел, что буря не причиняла ему вреда, пока он не оказался рядом с нашей триерой. — Здесь недалеко станция, — Абрахам остановился перед шлюзом грузового отсека. — Человек это или нет, мы должны попытаться его спасти. — Отправь дулоса! — Песок выведет их из строя. Наши модели слишком примитивны, они не предназначены для работы в пустыне, тем более во время песчаной бури. — Тогда должен пойти я! Я моложе, сильнее. Ты же погибнешь! — Айзек сжал кулаки, не зная, как отговорить отца от самоубийственной вылазки в песчаную бурю. — Ты должен выполнить завет! Абрахам, уже шагнувший в шлюз, повернулся и поглядел на сына. — Поэтому ты останешься здесь. Все будет в порядке, сын, у меня есть мой фюлакс, он должен выдерживать и бóльшие перегрузки. Но если я не вернусь, возвращайся в Амвелех. У тебя есть доступ к Театру. Распорядись им достойно моей памяти. И… чтобы ты не увидел, сохрани веру. — Но, отец! К Театру?.. У меня? Я... — Господин откроет тебе всё, что ты должен знать, со мной или без меня, и это будет не то, что ты ожидаешь увидеть. От Незаходящего ничто не скроется, — он осенил сына жестом благословения и оттолкнул вглубь коридора. — Дулос, задраить шлюз. — Исполнено, господин.