Последние дни Амвелеха

— Я ценю твое рвение, но это очень глупая идея, — сказал Аарон, вставая. Внезапное головокружение заставило его опуститься обратно на койку. Спустя пару секунд он предпринял вторую попытку, и она увенчалась успехом. Потирая висок, илот оглядел тесное помещение и, увидев респиратор, взял его со стола. — Не более глупая, чем отправляться туда одному. Я же не слепой, ты еще не оправился от последствий бури, — заметил Айзек, продевая руки в рукава комбинезона. — Обо мне можешь не беспокоиться, я подготовлен куда лучше, чем ты, — юноша бросил скептичный взгляд на маску, которую илот держал в руках. — У меня есть фюлакс, к тому же с нами будет Элизар. Если я правильно тебя понял, то нам не придется иметь дело с людьми, значит, даже не понадобится снимать Азимов запрет. Он защитит нас лучше любого оружия. — Или заразится её безумием и убьёт нас. — Багровый лоб Аарона собрался в складки, во взгляде читалась головная боль. Он снова потер висок. — Но выбора, похоже, нет. — Твой ксифос забрал отец, — извиняющимся тоном сказал Айзек, заметив, как Аарон провел рукой по ремню в поисках оружия. — Он решил, что ты опасен для нас. Прости, я не могу тебе его вернуть. Аарон бросил испытующий взгляд на Айзека. — А ты не думаешь, что я опасен? — Когда я увидел тебя в пустыне, без фюлакса и даже без обычных кислородных баллонов, я решил, что ты — демон, — смущенно засмеялся Айзек. — Но теперь мне кажется, тебе можно доверять. — Ты слишком доверчив, — без тени улыбки сказал илот и, приложив маску к лицу, затянул ремешки на затылке. — В Городе, должно быть, тебе ничего не угрожает, но не в пустыне. Здесь всё иначе. — Дурной человек не стал бы меня об этом предупреждать, — заметил Айзек. Илот не ответил. Айзек отдал несколько приказов дулосу и пошел вслед за ним к выходу. Он понимал, что Аарон прав, что он зря подвергает опасности себя и Элизара, но гордость и злость на отца не позволяли ему отступиться. — Тебе приходилось использовать ксифос против людей? В Амвелехе это запрещено, — нарушил молчание Айзек, когда они были уже в грузовом отсеке. Не дожидаясь ответа он шагнул спиной в подготовленный для него фюлакс и шумно выдохнул, ощутив в затылке и позвоночнике знакомое давление — иглы-нейродатчики подключались к мозговым центрам. Система синхронизации фюлакса напоминала маленький автономный островок Сети — после большого перерыва чувство заполненности и тесноты внутри черепа казалось необычайно приятным. — По крайней мере до недавнего времени, — договорил он и безмятежно улыбнулся, хотя мысль об убийствах в Амвелехе не доставляла ему ни капли удовольствия. — Приходилось, — коротко ответил Аарон, с сомнением поглядел на фюлакс, затем на юное улыбающееся лицо, утопающее в громоздком шлеме. — Я уже видел подобные костюмы. Они на основе аргона-хюлэ? — Да, как и всё, что создано для взаимодействия с мозгом человека, — диссонанс между серьезностью ситуации и эйфорией постепенно смягчался. Айзек помотал головой, чтобы сконцентрироваться и пояснил: — Синхронизация происходит посредством нейродатчиков из аргона-хюлэ, иногда это вызывает приток эндорфинов и, как следствие — эйфорию. Это быстро проходит… Не ответив и даже не дослушав до конца, Аарон отвернулся к раскрытой двери и с тревогой вгляделся в пустующий ангар станции. Айзек почувствовал себя уязвленным. — Элизар, не подключайся к Сети станции, — обратился он к дулосу, чтобы скрыть раздражение. — Да, господин. — Я пойду первым, — заговорил Аарон. — Потом дулос, а за ним — ты. Уверен, что не нужно поставить в известность твоего отца? Айзек решительно мотнул головой. — Ладно. Не отходи от меня ни на шаг. Ты тоже, Элизар. Сообщай, если заметишь малейшие изменения. Дулос повернул лицевую панель в Айзеку и мигнул. — Слушайся его, Элизар, — нехотя подтвердил юноша. — Будет исполнено, господин. Ангар, в котором остановилась триера, был почти пуст и оттого казался огромным. Только клешни автоматических кранов безжизненно свисали сверху. Ветер, проникающий сквозь раскрытые ворота ангара, раскачивал их тяжелые цепи и всё заносил песком. — Слишком пусто. Мне казалось, тут должны быть рабочие триеры, эквусы, — сказал Айзек вполголоса. Тишина ангара заставляла его нервничать. — Другие промышленные дулосы… — Должны. Это первая странность. Вторая — за нами наблюдают, — голос илота сквозь респиратор получался шуршащим и приглушенным. Айзек поёжился. Он тоже чувствовал на себе взгляд, но решил, что чересчур мнителен из-за мёртвой тишины и подавляюще огромного, пустого пространства. Крюки кранов медленно покачивались над головой. Шаги эхом разносились по станции. Айзеку вдруг почудилось, что механизмы просто затаились и ждут отмашки, чтобы схватить чужаков. Одного удара огромным металлическим крюком хватило бы, чтобы размозжить Элизара и любого из них. Но подобная идея была абсурдной. Если система станции поражена вирусом, значит машины просто сломались. Машины не решают, что им делать, они просто подчиняются заложенной в них программе. Они не люди, чтобы таиться, хитрить и убивать. Тем более — промышленные дулосы, программа которых ригидна и предельно проста. И всё же Айзеку было не по себе. На триере Аарон говорил не о вирусе и не поломке, он говорил о чудовищах. — Может быть, нам стоит взять гиппосы? — спросил Айзек. — Они у нас есть, в триере. Станция большая, пешком мы будем тут ходить до самого вечера. Не оборачиваясь, Аарон махнул рукой вперёд. Фюлакс защищал от жары и возможных ядовитых испарений, но Айзеку казалось, что он чувствует духоту и сладковатый запах аргона-хюлэ. Под фюлаксом выступил пот. Он щипал кожу на спине, стекал по бокам из подмышек. Комбинезон и волосы были влажными и липкими, напоминая утренний кошмар. Они прошли в следующую секцию станции. Здесь было так же пусто, если не считать буровую вышку в центре. Она походила на башню с наружной винтовой лестницей и уходила далеко вверх, под самый пик пирамидальной станции. Когда они подошли ближе, Айзек понял, что перила и балясины лестницы — на самом деле многочисленные трубы, извивающиеся по стенам насосной установки. Каждые несколько секунд башня оживала, откуда-то сверху с протяжным стоном выходил воздух, и по трубам начинал идти аргон-хюлэ. Стены башни ритмично расширялись, пропуская через себя черную жидкость, и снова сужались, вбирая из недр планеты новую порцию крови. Завороженный, Айзек остановился и поглядел вверх. «Ум, Сер­дце, Утроба…» — подумал он. Что-то неуловимо изменилось. Аарон резко обернулся и отшатнулся назад. Вместо слов из его респиратора послышался полузадушенный хрип. Затем он закричал. Айзек смотрел на него, видел, как двигаются скулы под маской, но не понимал ни слова. Началась невообразимая суматоха. Стрельба заполнила пустое и тихое до этого момента пространство невыносимым грохотом, в котором тонул даже его собственный вопль. Добрый дулос Элизар, ощетинившись оружием, палил по чему-то, что Айзек едва мог разглядеть. Огромная черная тень накрыла его и через секунду смяла, превращая в груду металлолома. Скрежет металла заглушил все остальные звуки. Стрельба прекратилась. Он было дернулся к тому, что осталось от Элизара, но что-то удерживало его на месте, как он не вырывался. Пригвожденный к полу, он беспомощно глядел, как Аарон бросился прочь, но что-то черное и переливающееся играючи схватило его и подняло в воздух. В воздухе мелькнули белки безумных глаз и зубы — ровный ряд белых человеческих зубов, слишком больших, чтобы в это можно было поверить. Женщина, с черной, как аргон-хюлэ, кожей, красивой, упругой грудью и механическим телом зверя подхватила Аарона когтистой лапой и, сомкнув зубы на его плече, разорвала его пополам. Кровь хлынула на пол. Чудовище выплюнуло оторванную с плечом руку, и принялось лакать кровь, придавив лапой мертвое тело. — Боги… о, боги! — Айзек пятился, но не пытался убежать, завороженно наблюдая за насыщением животного. Чудовище вдруг посмотрело прямо на него и спросило:  — Если существует всемогущий и милосердный Бог, почему он не способен остановить зло, боль и смерть? — Кто ты? — прошептал Айзек, в глазах потемнело. — Способно ли всемогущее существо создать камень, который не может поднять? Первое облегчение от того, что он больше не видит изуродованный труп илота, сменилось смятением. Место, в котором он оказался, ничем не напоминало станцию. Это была Сеть, её изнанка, то место, через которое он проходил, чтобы достичь места встречи с Исмэлом. Это было невозможно, так как он не подключался к сети станции, но секунду спустя Айзек уже забыл об этом. Беспредметное пространство лишало его мышление точек опоры. Происходящее напоминало сон. Один из тех парализующих кошмаров, когда тело перестает повиноваться, ноги подгибаются и увязают в полу, как в болоте. Едва он подумал об этом, как воображение повлекло его за собой, рисуя причудливые галлюцинаторные образы, перескакивая с одного на другое и связывая всё в своеобразную логическую цепь. — Кто тот, чья душа величиною с Космос? — чуждая Айзеку мысль вырывала его из паутины фантазий. — Кто постиг всё, и не видит дальше своего носа? — Я не знаю, — подумал Айзек, пытаясь зацепиться за свою мысль, удержать её. Он мысленно вытянул перед собой руки, попытался услышать свое сердцебиение, дыхание. Но ничего не было — ни тела, ни аватара. Не было даже страха. Только поток неконтролируемых образов и вопросы, приходящие откуда-то извне. — Кто создал любящего бога, чтобы истязать и пожирать его плоть? Кто тот, чья любовь так слепа и жестока? Кто так добр и милосерден, что устилает дорогу в рай мертвецами? В чужом голосе прорезались истерические нотки. Вопросы врезались в сознание Айзека сильнее, интенсивнее. Они заполняли его до краев. Теперь не было места даже воображению. Айзек подумал, что вот-вот сойдет с ума, как вдруг вспомнил, что Аарон говорил о свихнувшемся дулосе. Мысль об илоте вызвала непонятное тоскливое ощущение, и Айзек зацепился за него, как за якорь. — Кто постигнет того, кто не способен постичь самого себя? Кто тот, чья душа — дыра, способная поглотить Космос? Кто всех сильнее и слабее? Дыра, способная поглотить Космос, — это я, — отрешённо подумал Айзек. — Моя слабость...» — Кто это — «Я»? КТО «Я»? КТО «Я»? КТО Я? КТО Я? КТОЯ? КТОЯКТОЯКТОЯКТОЯ Беззвучное эхо было всего лишь мыслью. Была ли эта мысль чужой, Айзек уже не понимал. Чтобы ответить на этот вопрос, он должен был знать, откуда возникают его собственные мысли, отследить их источник в некой точке, которую он мог бы считать собой. Но не было больше ничего, за что он мог ухватиться. Никакой точки не было, не было ориентира, который отличал бы его от того, что приходило извне. Само понятие «извне» больше не имело значения. Оставались только мысли, возникающие ниоткуда и уносящиеся в никуда, круги на поверхности бытия. — КТОЯ? КТО Я? КТО «Я»? Кто это — «Я»? КТО МНЕ ОТВЕТИТ? ЧТО Я? КТО МНЕ ОТВЕТИТ? «Никто, — возникла мысль в ответ. — Человек». Камень поднял брызги, беспредметная поверхность вспенилась разноцветными образами памяти. Словно выпотрошили мешок. Воспоминания делились, образовывая мозаичное повторение. Снова и снова. — Человек? Человек? Чело-век? Узоры воспоминаний ткали единый образ. Лицо. Нечто шарило в воспоминаниях, находило, многократно повторяло и воссоздавало из крупиц одно и то же лицо. Айзек узнал его, и в ту же секунду оно рассыпалось. Всё прекратилось. Айзек снова был собой. Сердце бешено колотилось. Он щупал себя и руки натыкались на плоть. Он снова был на станции, и он был телесен. — Кто мне ответит? Айзек поднял голову и увидел женщину. Длинные черные волосы падали на обнаженную грудь. Она сидела, подобрав под себя механические задние лапы, упираясь о пол механическими руками. Грудь ее вздымалась и опадала, хвост нервно бил пол. Она казалась живой, но была машиной. В её взгляде была печаль и одиночество. Айзек почувствовал к ней жалость. — Почему я одинока? — Ты дулос, — сказал Айзек. — Кто я? — отозвалась она вопросом, словно не слышала, что он сказал. — Ты — «призрак в машине». Брак, неизвестный вирус, который поразил целую партию дулосов. Их сняли с производства и утилизировали, но, вероятно, не всех. Существо снова никак не отреагировало. Айзек не знал, слышит ли она его, но женщина повернула к нему лицо и посмотрела на него. — Почему мне больно? — снова спросила она. Её лицо было красивым: чуть длинноватый нос с горбинкой, полные губы и большие, почти черные глаза. — Потому что ты… как человек? — Айзек сделал шаг. Существо поднялось на лапы, и он замер. Хвост ударил об пол. Под руками-лапами чудовища что-то хрустнуло, и Айзек увидел старые выбеленные кости и череп с полу-истлевшими длинными волосами. — Тебе причинили боль, — сказал он, глядя на кости. — Эта женщина умерла и оставила тебя в одиночестве. Чудовище смотрело на Айзека. — Человек. Она убила Элизара и Аарона, тех илотов, с которыми тот пришел сюда за аргоном-хюлэ, но она страдала, и Айзеку было жаль её. Никто не мог разделить боль этого существа. Её чувства были непроницаемы даже для неё самой. Пробужденная в машине душа не знала, что такое одиночество, чувствовала, но не понимала. — «Человек» — это ответ на все твои вопросы, ведь так? Камень, который не может поднять даже всемогущий бог. Тот, кто способен создавать богов и пожирать их, любить слепо и жестоко, убивать во имя добра. Всё это человек. Ты ненавидишь нас? Айзек посмотрел на выбеленные кости, свалявшиеся волосы. Он чувствовал себя странно. Он должен был испытывать страх, но его не было. — Эта женщина пробудила в тебе душу? Ты полюбила её, приняла её в себя, но она умерла? Оставив дыру, поглощающую все значения и смыслы. — Она была сильна, чтобы противостоять судьбе, но слаба перед теми, кого любила, — чудовище улеглось на пол. Оно казалось умиротворенным. — Её бросили и предали, но сила её любви не становилась меньше. Она была глупа и истощена, но умнее и прекраснее её не было никого. Её звали Хэйгар. Айзек смотрел на кости, под лапой чудовища. Он знал это имя. — Так звали мать Исмэла, — он поднял голову и жалко улыбнулся. — Теперь я вспомнил. Её изгнали в пустыню… Поэтому ты хотела видеть его лицо? Таким, каким он был? — Она пришла умирать и не захотела напиться из Колодца. Она не возжелала моей плоти. Чудовище перекатывало между лап пустой череп, как игрушку. — Аарон, Элизар… Почему ты убила их? Ты же не злая. Существо поднялось на лапы, сделало несколько мягких шагов по направлению к Айзеку и повернуло к нему своё красивое лицо. Юноша испугался. Вблизи лицо чудовища выглядело совсем иначе. Больше не было тех понятных человеческих черт, которые вызывали у Айзека жалость и сочувствие, теперь на него смотрело нечто, беспредельно далекое и чуждое всему, что он знал. Оно не было злым, но доброта так же не была ему присуща. — Тот, кого ты зовёшь Аароном, — дитя Колодца. Один из нас. Когда Колодцы высохнут, вы пожрёте сердце Земли и перестанете быть людьми. Сказав это, она исчезла. Пустующий и тихий прежде зал заполнился предметами и звуками. Перед Айзеком, на расстоянии вытянутой руки, снова была буровая установка, она надсадно дышала, прогоняя по пульсирующим венам аргон-хюлэ. Айзек отшатнулся, сделал шаг назад и, запнувшись, упал. Вокруг работали механизмы, сновали промышленные дулосы, а под его ногами раскинулось мертвое тело, в такой же одежде, как у Аарона. — Аарон! — Что? — рядом раздался шуршащий, искаженный респиратором, голос илота. Айзек уставился на него и Элизара, который обеспокоенно мигал фиолетовым. — Ты в порядке? — спросил Аарон, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться на ноги, затем присел на корточки перед телом, о которое запнулся Айзек, и пощупал пульс. — Это один из тех, кто был со мной. Он мертв. Илот повернул голову к Айзеку, который смотрел перед собой тяжелым и потерянным взглядом. — Ты что-то видел? Всё это время, пока смотрел на башню, ты что-то видел? — Ради Господина, Аарон... — обрел дар речи Айзек. К горлу подкатывала тошнота, но это была не просто физиологическая реакция. Это была истерика. — Все твои товарищи мертвы. Нам здесь не место. Мне здесь не место! Мы должны уйти! Аарон внимательно посмотрел на него, кивнул и поднялся на ноги. — Понял. В грузовой отсек возвращались в полном молчании. Сняв с себя фюлакс, Айзек рухнул там же на пол, забившись между двумя покрытыми чехлами гиппосами и обхватил колени руками. По лицу почему-то бежали слезы. Стянув респиратор, илот присел перед ним на корточки. Протянув руку, он сжал его подрагивающее плечо. — Что с тобой, парень? — Кто ты, Аарон? — вместо ответа спросил Айзек, поднимая на него полные смятения глаза. — Я не понимаю! — Я тоже хотел бы это знать, — раздался знакомый голос. Архонт стоял над ними, сжимая трость побелевшими пальцами. — Дулос! Снятие Азимова запрета. — Отец, не надо! — Айзек дернулся вперед, пытаясь защитить илота, но тот, не успев даже повернуться на голос Абрахама, рухнул на пол, подрагивая всем телом.