Последние дни Амвелеха

Сложив руки на рукояти трости и покачиваясь в такт движениям триеры, архонт смотрел на простирающиеся впереди дюны. Триера следовала прежним курсом, к горам Хар а-Мóриа, месту жертвоприношения и обновления мира. Впервые с тех пор, как Господин указал ему этот путь, жрец чувствовал умиротворение и покой. После рассказа сына о видении на станции, у него почти не оставалось сомнений, что Айзек — тот, кого они ждали. — Ядерные удары пришлись по трем материкам северного полушария, наиболее заселенным на тот момент. Мы выжили, потому что никто не стремился уничтожить пустыню, — сказал Абрахам, не поворачиваясь к сыну. — И аргон-хюлэ, — сказал Айзек тихо, почти про себя, но архонт его услышал. — Никто не хотел уничтожать станции добычи аргона-хюлэ. — Да, и аргон-хюлэ… — подтвердил Абрахам. — Ты знаешь, почему Амвелех называют городом Колодцев? Айзек сидел на своей койке, свесив ноги вниз, и смотрел на илота, лежавшего на кровати напротив. Тот был в сознании, но парализован — результат действий Элизара со снятым первым уровнем запрета. «Всё повторяется, — подумал Айзек с тоской. — Но с каждым витком реальность становится страшнее». — Из-за предания, — ответил он устало. Это знал каждый в Амвелехе — отец снова его экзаменовал. — Город был основан вокруг колодца, который вырыл отец нашего народа там, где указал ему Господин. Он умирал от жажды, но боги открыли ему местонахождение источника, а вместе с ним откровение и жизнь. Это был первый завет. Буквально колодец означает чистую воду, иносказательно — знания, а духовно — источник жизни и истины, то есть нашу веру и первый договор с богами. Абрахам одобрительно кивнул и продолжил: — В этом предании речь идет об аргоне-хюлэ. Он стал залогом развития нашей цивилизации. Однако столь ценный материал не мог не вызвать споров, поэтому уже в священных текстах говорится о договорах пользования «колодцами». Тогда и родился Амвелех. Он стал своего рода маршрутизатором добычи аргона-хюлэ. Город всегда жил и работал за счет чужой силы. За счет рабочей силы менее развитого народа илотов, денег и могущества других стран. В этом заключается мудрость или, если угодно, подлость нашего народа. Другие страны наращивали мощь, пытались диктовать миру свои условия, развязывали ужасные войны, но ключом ко всему всегда был аргон-хюлэ. Абрахам замолчал. Айзек не стал прерывать его размышления. То, что рассказывал отец, очень напоминало ту версию всемирной истории, которую он знал с детства, с той лишь разницей, что отец не напирал на мудрость, богоизбранность и непогрешимость амвелехцев, хотя даже сейчас, несмотря на оговорку о подлости, наверняка имел их в виду. — Затем было изобретено новое оружие, способное стереть с лица планеты целый материк. Амвелех не мог противостоять гонке вооружений, на него давили со всех сторон. Более могущественные державы разрывали его на части и сферы влияния. Нависла угроза утраты независимости, но страшнее было другое: наш народ мог утратить контроль над «колодцами». Ты должен понять, Айзек, — Абрахам отвернулся от иллюминатора и посмотрел на сына. — Это не вопрос власти и влияния, дело обстоит куда серьезнее. Аргон-хюлэ — не просто топливо и материал для многих необходимых для жизни вещей, как думали другие, это источник жизни и истины, который даровал нашему народу Господин. Сегодня на станции ты должен был понять… почувствовать истинную природу аргона-хюлэ. Айзек молчал, избегая смотреть на отца. Он не знал, чтó видел на станции и чтó должен был понять. Он рассказал ему далеко не всё, умолчав о костях Хэйгар и Аароне, и его удивило, что Абрахам воспринял рассказ с таким воодушевлением. — Ты думаешь, это был бог? — спросил Айзек неуверенно. — Я думаю, Господин указал на тебя, Айзек, — ушел от прямого ответа Абрахам. — Вот, что важно. Вопрос, кем является то существо, которое явилось тебе в видении, лучше оставить для богословов. Айзек молча кивнул. Опираясь на трость, отец принялся расхаживать взад-вперед в узком пространстве между кроватями от двери к столу и обратно. — Наши предки не могли отдать колодцы в чужие руки. Тогда и было решено построить современный нам Амвелех — закрытый город с системой автономного жизнеобеспечения и собственной атмосферой. В этом нам так же помог Господин. В текстах того времени сказано, что проект города явился одному из патриархов во сне. Видения и откровения стали обычным делом. Тогда же был найден текст с Пророчеством о Новом Эдеме. Некоторые считали, что закрытый город и есть его воплощение. Когда строительство было завершено, началась последняя мировая война. Айзек вскинул голову и бросил на отца быстрый подозрительный взгляд. Абрахам кивнул: — Да. Не они нажимали на кнопку запуска, но обстановка была накалена до предела, поэтому всё, что пришлось сделать — это пообещать одно и то же самым сильным державам и указать на ущемление интересов противоположной стороной. Наши предки бросили кость двум голодным псам, и те разорвали мир. Айзек опустил голову. На губах появилась злая, обреченная усмешка. — «Богоизбранный народ». «Те, кто говорит с Господином», — сказал он без всякого выражения. — Наша вера оправдывает и порабощение других народов, и даже уничтожение всего мира. И всё только потому, что мы имеем доступ к аргону-хюлэ. — Не только, Айзек. У нас есть тексты. Пророчества. Только мы знаем, что нужно делать. У нас есть Завет! Мы сможем возродить человечество, влить в него новые соки, повернуть к Порядку и Закону! — голос архонта налился силой. Абрахам остановился перед кроватью сына, нависая над ним, как скала, но Айзек слишком устал, чтобы испугаться. Юноша улегся на спину и уставился в потолок. Не шевелясь, он вглядывался в переплетения загадочных трубок и словно не замечал замолкшего вдруг жреца. — Элизар, открой верхний иллюминатор. Я хочу увидеть небо, — сказал Айзек, нарушая тишину, даже не подумав о том, что подобное пренебрежение может оскорбить отца. Тяжело вздохнув, Абрахам сказал неожиданно мягко: — Я не оправдываю поступки нашего народа, Айзек. Быть избранным не означает быть во всём правым. Но судьбу мира уже не перекроить, всё, что остается нам — следовать завету, — он коснулся лба сына теплой ладонью и взъерошил его мягкие кудри. — Я не хотел причинить ему вред. Я беспокоился. Айзек понял, что отец говорит об илоте. Что-то больно кольнуло в груди, когда он почувствовал прикосновение. Он взглянул на Абрахама с надеждой, что, быть может, еще можно что-то исправить, вернуть утраченное доверие, но вспомнив о костях Хэйгар, он отвел взгляд. — Я боялся за тебя и нашу миссию. — Ему можно доверять, отец, — ответил Айзек с пренебрежением, и, к его удивлению, Абрахам с ним согласился. Что-то изменилось в их отношениях после того, как он рассказал о своем видении. Абрахам стал прислушиваться к его словам, но не потому, что увидел в нем равного себе. Это было нечто другое. В его обращении появились трепетность и настороженность, словно он, Айзек, стал некой ценной реликвией. Священным сосудом, который он боялся разбить раньше положенного срока. — Совсем не обязательно заставлять Элизара следить за ним день и ночь. Мы причинили ему куда больше вреда, чем он нам. Абрахам отнял руку от волос сына и обернулся. Глаза илота были закрыты. Он дышал ровно и глубоко, будто спал, но спустя несколько секунд лицо скривилось от боли. Илот пошевелился и открыл глаза. Абрахама это ничуть не удивило. — Я не хотел мешать, архонт, но раз разговор зашел обо мне… — илот посмотрел прямо на Абрахама. — У вас есть все основания мне не верить, но Айзек прав, я не желаю вам зла. Простите, что обращаюсь к верховному жрецу Амвелеха в такой неподобающей манере: что-то мне подсказывает, что встать я не в силах. Айзек приподнялся на локте, взглянул на илота и улыбнулся. Улыбка вышла жалкой, но искренней. — Я согласен на неусыпное наблюдение дулоса, если вас это успокоит, — илот закинул руки за голову и снова скривился от боли. — Ох. Что это было? Я чувствовал себя мёртвым. Будто заживо похоронили. Чертовски неприятное чувство. — Первый уровень Азимова запрета снимается, чтобы остановить человека, но не убить, — Абрахам смотрел на Аарона, выставив трость вперед и опираясь о нее двумя руками. Борода его колыхалась. — Мне очень жаль, я неверно оценил ситуацию. — Я понимаю, архонт, и не держу зла. Абрахам кивнул. — Доброй ночи. Завтра будет тяжелый день. По моим подсчетам, к утру мы достигнем подножия гор.  — Будьте нашими гостями, архонт. Если вы направляетесь к Хар а-Мóриа, наше поселение как раз у вас на пути. Те, кто там живет, называют себя учениками Серуха. Вам знакомо это имя? Абрахам направился было к выходу, но слова илота заставили его остановится. Он бросил на Аарона взгляд, затем опустил глаза и погладил рукоять трости. — Он жив? — спросил Абрахам. Илот отрицательно мотнул головой. Подняв руку к лицу, архонт разгладил бороду. — Он был моим другом. Тридцать лет назад. Ты заинтересовал меня, илот, будет утро, будет и решение. Поговорим обо всём завтра. Доброй ночи. Когда архонт ушел, Айзек бросил взгляд на дежурившего у двери Элизара и впервые в жизни подумал о том, что он может передать любой их разговор отцу, стоит тому попросить. Тот, кто живет согласно программе, плохой друг тому, кому есть, что скрывать. Откинувшись на подушку, Айзек посмотрел на черное звездное небо. Даже через узкий люк оно казалось далеким и огромным. Раньше он видел такое только в Нэосе и Сети. — Ты ведь не ответишь мне, Аарон? — подал он голос через некоторое время. — О том, кто ты. И что означает «дитя Колодца»? — Дитя Колодца? — после паузы переспросил Аарон. Так, будто действительно слышал это прозвище впервые. Он надолго замолчал, затем со стоном перевернулся на бок и сказал: — Архонт прав, Айзек. Разговоры лучше оставить на завтра. Доброй ночи. — Доброй ночи… Айзек думал, что не уснет в эту ночь. Слишком многое ему пришлось пережить, слишком многое он узнал и понял за один короткий день. После всего его жизнь не могла оставаться прежней. Но молодость и усталость взяли свое. Айзек провалился в сон прежде, чем додумал мысль о переменах до конца. Во сне ему явилась прекрасная женщина с обнаженной высокой грудью и звериными лапами из металлических поршней. Она пела ему колыбельную о гибели мира.

***

На утро Айзек обнаружил, что триера стоит, и ни илота, ни Элизара рядом нет. Умывшись, он некоторое время вглядывался в свое отражение, пытаясь уловить ту перемену, которая с ним произошла вчера. Лицо было угрюмым, но других изменений он не заметил. Айзек провел по влажным волосам ладонью, стряхивая с них воду. Прикосновение не отдалось в теле тошнотой, ничего не сжалось внутри. Возможно после того, что ему довелось пережить на станции, картезианский синдром его оставил, но Айзек не был в этом уверен. Он не был уверен ни в чем, но в отличие от вчерашнего дня, это не томило его душу. Без опоры, без религиозного фундамента тоже можно жить, понял вдруг Айзек. Он утратил веру, но вместе с ней ушли все его сомнения и страх. Айзек с удивлением вглядывался в глубину своих зрачков. Страх перед безверием — часть религиозной веры. Если вера покидает твое сердце, то уходит и страх. Он уходит, потому что нет больше нужды спорить с собой, заставлять себя верить, перекраивать свои мысли под лекало жреческих догм. Нет необходимости сомневаться и чувствовать за это вину, свою порочность, слабоволие. Айзек отошел от зеркала и надел жреческую подвеску с пирамидой на шею. Всё, чего он боялся, тоже оказалось ложью: он не погрузился в отчаяние, как пророчили жрецы, он чувствовал облегчение. Всё, как говорил Исмэл. Теперь Айзек мог думать спокойно о том, что вся его жизнь была ложью. Обман — вот, что составляло теперь опору его жизни, но осознание этого казалось Айзеку победой. «Я не безбожник, но я не верю нашему отцу и архонтам», — говорил Исмэл. Айзек сжал пирамидку на груди. Теперь он понимал, что имел в виду брат. Войдя к отцу, Айзек, как и ожидал, нашел там Аарона. Секция триеры, которую занимал архонт, казалась чуть больше, чем та, в которой обитал Айзек, но только визуально: вместо второй койки, здесь стоял стол и привинченные к полу стулья. Аарон сидел на одном из них, сбоку от стола, и небрежно опирался о него локтем. Айзек поклонился и улыбнулся ему, затем подошел к отцу и опустился перед ним на колени, чтобы принять благословение. Он твёрдо решил отказаться от послушничества, но увидев отца, решил повременить с тяжёлым объяснением. В конце концов, у всех них были свои тайны. — Что ты решил, отец? — спросил Айзек, поднимаясь с колен. — Боюсь, нам не избежать гостеприимства илотов, — улыбнулся сыну Абрахам, но улыбка быстро исчезла с его лица. — По словам Аарона, Ликократ объявил священную гору и Святилище своим владением. Нам не удастся пройти туда без его ведома. — Кто такой Ликократ? — Айзек присел на край свободного стула. На столе уже стояла посуда с незамысловатым завтраком. — Эфор, самопровозглашенный правитель илотов. Он называет себя «последним царем людей», — на лице Абрахама отразилось презрение. — Всё, что я о нем слышал, говорит не в его пользу. Нам лучше принять предложение Аарона и отправить весть Ликократу о нашем прибытии и намерениях. Впрочем, не думаю, что нам удастся избежать его общества. Айзек кивнул, соглашаясь с решением отца. Он подумал о брате. Если первый архонт действительно главное препятствие на его пути, то у Исмэла будет предостаточно времени, чтобы совершить переворот и занять его место. От этой мысли ему стало противно. Стыдно за самого себя и всех других, кто заставлял его так думать. Кусок не лез в горло, но Айзек принялся есть. Илот и Абрахам молчали. — Вы вчера говорили о Серухе, кто он? Его тоже изгнали? — спросил он, чтобы нарушить тишину. — Он был илотом? Из головы не шли высохшие кости Хэйгар на станции, мертвец под ногами. «Кто так добр и милосерден, что устилает дорогу в рай мертвецами?» Скольких ещё изгнали из Амвелеха, формально сохраняя жизнь, но фактически обрекая на смерть? Знал ли Исмэл, что произошло с его матерью? Оттого и он так зол на отца? — Нет, — ответил Абрахам. Его борода колыхнулась. — Он был одним из нас. Жрецом и архонтом. Его имя предано забвению из-за обвинения в измене. «Амвелех наказывает сам себя, отступая от пути справедливости», так он сказал на Агоре во время суда. И был прав. Серух всегда вызывал во мне уважение и восторг своей решительностью и прямолинейностью. Но он слишком ретиво обличал пороки сильных и власть имущих, призывал их к раскаянию. Он был жрецом, но с точки зрения многих — очень многих — он превысил данные ему полномочия. Сначала его обвинили в ереси, затем в призывах к анархии и беспорядкам и, наконец, в измене Амвелеху. Мой протест не был услышан в шуме голосов Сорокá. Когда его заключили под стражу, я уговаривал его бежать, но он только посмеялся надо мной. Сказал, что верен Амвелеху и подчинится даже самому неверному его решению. Говорил, что бегство только подтвердит обвинение в измене. Но позже согласился принять мою помощь и бежал раньше, чем огласили окончательный приговор, — Абрахам посмотрел на Аарона. — Позже я узнал, что он бежал не один. Илот без труда выдержал взгляд архонта. Он отставил стакан, который держал в руке, и ответил: — Да, с ним были дети, архонт. Трехлетний мальчик и годовалая девочка. Девочка погибла. Философ, так его прозвали у нас, никогда не говорил об этом. Только однажды, перед смертью, обмолвился о том, что этим детям грозила опасность, потому он и пошел против законов Амвелеха. Он считал это тяжким грехом. — Аарон помолчал, затем улыбнулся. — Философ был оригиналом, но весьма последовательным. Он никогда не изменял себе. Несмотря ни на что, он любил Амвелех и считал его реализованной утопией — лучшим из возможных порядков. Архонт кивнул, соглашаясь. — Он никогда не поминал Амвелех со злобой или ненавистью, — продолжал Аарон. — Никогда не говорил о причинах своего бегства, кроме того единичного случая. Многие из его учеников верят, что за стенами закрытого Города, скрываются полубоги. Философ был хорошим проповедником. Он искренне верил в то, что говорил. Он утверждал, например, что только добро способно победить зло, но не потому что добрые люди сильнее, а потому, что только добрый поступок может поставить точку в череде зол. Многим это казалось глупостью, но были и те, кто устал от насилия и жестокости и слушал его с наслаждением. После катастрофы выжившие напоминали диких зверей, а он появился без оружия, с полуживым ребенком на руках — все сначала посмеивались, подвергали нападкам и унижениям, сохранили жизнь только потому, что он мог помочь овладеть некоторыми технологиями, украденными со станций, но потом стали прислушиваться. «Если в этом мире необходимо сделать выбор между тем, чтобы творить несправедливость и зло, или страдать от них, я предпочту последнее», — это казалось безумием, но привлекло очень многих. — Это слова из священных тестов, — перебил Абрахам и повторил на древнем языке: — εἰ δ᾽ ἀναγκαῖον εἴη ἀδικεῖν ἢ ἀδικεῖσθαι, ἑλοίμην ἂν μᾶλλον ἀδικεῖσθαι ἢ ἀδικεῖν. Стих 469. Третья строка*. — Наверняка, так и есть, — пожал плечами Аарон. — Ты говорил, архонт, что Серух был жрецом. Как бы там ни было, вождям других племен не нравилось, что он дает преимущества Ликократу в освоении техникой. А тому, в свою очередь, не нравилось, что вокруг Философа собирается всё больше людей. В конце концов, было решено его казнить. Самое удивительное, что он пошел на это добровольно. Философ верил, что его жертва остановит вражду и насилие, послужит примером для многих. — У него получилось? — спросил Айзек. Аарон пожал плечами. — Вражда между племенами прекратилась, но только потому, что Ликократ приобрел необычайные могущество и власть. Он силой и страхом подчинил себе другие племена и объединил всех под своим началом. Но те, кто любили Философа и помнили, чему он учил, ушли в горы и основали общину. Они отказались от мести и насилия и почитают его, как полубога. Среди них вам ничего не угрожает. — Ты один из них? — спросил Айзек и подозрительно добавил: — Ты говорил, что применял оружие против людей, это не очень похоже на отказ от насилия. — Нет, Айзек. Я не один из них, но живу я с ними. Так вышло. — Может, тогда ты был тем мальчиком, которого пытался спасти Серух? — высказал догадку Айзек. — Хотя ты не похож на ребенка из Амвелеха. — Не похож, в этом ты прав, — подтвердил Аарон, и юноша вдруг смутился. Айзек бросил взгляд на отца, но Абрахам молчал, о чем-то размышляя. — Я не помню ничего почти до пятилетнего возраста, — сказал Аарон. — Поэтому, отвечая на твой вопрос, Айзек, я не знаю, кто я. Ребенок, спасенный Серухом. Его сын. Это всё, что мне известно. Ты скажи мне, почему я был в закрытом городе и почему мне грозила опасность. Абрахам поднялся со своего места. — Что ж… Эта встреча в пустыне была предначертана нам судьбой, сын Серуха, — он перевел взгляд на Айзека. — Дулосы готовы. Пора отправляться в путь. Айзеку показалось, что он уловил в глазах отца сомнение.