Последние дни Амвелеха

Абрахам расслышал слова Аарона, но не открыл глаза. Лилиэт знала, что он не спит, но не подала виду. Вернувшись после очередного купания, она стянула с архонта обувь и начала массировать его большие ступни. Абрахам не противился. Её мягкие прикосновения вкупе с новым этапом наркотического опьянения погружали в легкий, приятный транс. Он вспомнил времена, когда у него была любимая наложница, а жена Сарра еще не стала самовлюбленной и холодной сукой. Амвелех тогда был другим. — Кто ты? Что с архонтом? — повторил Аарон. — Шлюха. Лучшая в Белшар-Уцуре, — ответила Лилиэт, разминая сильными нажатиями грубую кожу подошв старика. — Ликократ предоставляет своим гостям только самое лучшее. Архонт Абрахам отдыхает. Что тебе за дело, харанец? Тебе не понравилась твоя женщина? Аарон не ответил. Абрахам, не открывая глаз, ждал продолжения. Возможно, это был спектакль, но теперь, когда действие наркотика ослабело и к нему вернулась способность мыслить, Абрахам подумал, что, вероятно, поспешил с выводами насчет этого илота. — Архонт встретился с Ликократом? — Да, — ответила женщина, хотя Абрахам ожидал, что она уйдет от ответа. — Я могу увидеть его? — Ты спрашиваешь об этом у меня? Ты полагаешь, Ликократ спрашивает совета у шлюхи, с кем ему видеться, а с кем нет? Аарон вздохнул, словно и не ждал от нее другого ответа, но попытался снова: — Я ищу кое-кого. Может быть, среди наложниц Ликократа появились новые девушки? — он помедлил. — Или мальчик лет двенадцати? Лилиэт прекратила свои поглаживания, и Абрахам открыл глаза. Она сидела на прежнем месте у его ног, поставив его левую ступню себе на бедро. Черная линия на её коже уходила под его большой палец с грубо остриженным твёрдым ногтем и тянулась к ничем не прикрытому паху. Аарон стоял за её спиной и смотрел в сторону. — Вы желаете со мной уединиться, Святейший? — спросила Лилиэт у Абрахама тоном потаскухи. Лукавые раскосые глаза намекали на признаки этого желания у архонта. Старик покачал головой, подтянул расслабленное тело, принимая более удобное положение на твердом, неудобном кресле, и вытащил ступню из рук женщины. — Нет. Лучше обуй меня, дитя. Мне тяжело наклоняться, — сказал он, невольно подыгрывая ей. — Ответь ему, если можешь. Я тоже хочу знать об этих людях. Ликократ обещал мне, что мы их увидим. Лилиэт качнула головой, растягивая губы в улыбке. Казалось, выполнять приказы ей доставляет столько же удовольствия, сколько архонту их отдавать. Выдавая себя за шлюху, она ничуть не лукавила. — Ликократ выполнит свое обещание, — сказала она, обувая Абрахама. — Но вам придется подождать. — Я не могу ждать. Все дела с Ликократом решены, я должен вернуться в Харан. Вспомнив о сыне и предстоящем жертвоприношении, Абрахам помрачнел, устыдился самого себя и общества этой женщины. Как только Лилиэт закончила, он встал со стула, спрятал священную пирамиду под комбинезон и застегнул наглухо ворот. — Я останусь в Белшар-Уцуре и постараюсь всё выяснить, — обратился Аарон к архонту, но тот покачал головой. — Ты не узнаешь ничего, сверх того, что мы узнали от этой женщины, — Абрахам не смог скрыть своего раздражения. Он был зол на себя за то, что поддался чарам этой женщины. — Я бы предпочел, чтобы ты сопровождал меня обратно в Харан, Аарон. Услышав имя, Лилиэт подняла голову, посмотрела на Абрахама с легким недоумением, потом оглянулась на харанца и оглядела его с ног до головы. Тот не обратил на её внезапный интерес никакого внимания. — Хорошо, — после недолгого раздумья ответил он. Лилиэт улыбнулась и подняла руку, указывая пальцем на двери. — Выход там. Вы ещё увидите тех, кого ищете, — хотя эти слова, скорее всего, ничего не значили, Абрахаму не понравилось то, как они были произнесены. — Будьте осторожны в пути, Святейший. Не удостоив её ответом, архонт зашагал к выходу, сильно налегая на трость. Его вдруг охватило беспокойство, причины которого он не понимал. Отныне ничего не препятствовало свершению завета. — Больше откладывать нельзя. Завтра ранним утром свершится, — сказал он вслух, будто желая убедить в этом самого себя. Абрахам вызвал в памяти образ кричащего Айзека с распоротым горлом, явившийся ему в Нэосе, чтобы сбросить с себя наркотическое оцепенение. Он хотел, чтобы вернулась душевная боль, а с ней реальность. — Завтра всё будет кончено. Ничто другое не имеет значения.

***

Айзек был рад остаться в Харане. Любопытство, страх, сомнения, жажда получить ответы, что еще несколько часов назад заставили бы его последовать за отцом даже вопреки его воле, теперь казались Айзеку мальчишеством. Сейчас, когда он знал, что гибель мира близка и неминуема, его вдруг охватило фаталистическое равнодушие к собственной судьбе и ко всему тому, что раньше казалось таким важным. Это не было отчаянием или ощущением бессилия перед надвигающейся бедой, наоборот, Айзек чувствовал в себе бьющую через край энергию жизни. Полнокровные, живительные силы молодости не позволяли ему поверить в смерть и небытие, Айзек просто не хотел больше думать о том, что изменить нельзя. Последние сомнения утратили над ним власть, стоило ему взять руку Ревекки и сказать ей, что он остается с ней ещё на время, что вместе они решат, как убедить его отца, архонта Абрахама, взять её с собой в Амвелех. Надежда в потухших было глазах девушки наполнила его решимостью. — Я возьму тебя в жёны, и мы продолжим прерванный род Амвелеха. Тогда все поймут, что вы, илоты, — наше благословение и надежда. Быть может, Господин даровал Метатрону Откровение, чтобы мы встретились. Они поймут, что пропасть, разделяющая наши народы, — только призрак, пустяк, и жители Харана найдут в Амвелехе приют и заслуженное избавление. Айзек не верил сам себе, но был воодушевлён своим гладко разворачивающимся планом и старался не замечать грусть и сомнение на лице Ревекки. Она молчала, но всегда улыбалась и крепко держала его за руку. Она самовольно отказалась от положенной ей после полудня работы и снова пошла вместе с Айзеком за водой, только потому, что он не хотел слоняться без дела, когда все вокруг работают. Когда голоса деревни остались далеко позади, Ривка остановила его и долго целовала, касаясь ладонями его груди. Айзеку это нравилось, и хотя жреческие каноны требовали от него строгого поста и воздержания перед исполнением таинства завета, он не находил в себе силы им следовать и успокаивал себя тем, что писались они давно и не учитывали реального положения дел. В присутствии Ревекки он забывал обо всем. Даже мысль о собственном отступничестве его больше не тревожила. — Я решила, что скажу тебе всё, ещё там, у ручья. Когда ты схватил меня за руку и велел встать с колен. Я подумала, что ты не такой, как все, что ты поймёшь меня. И ты смутился, значит не злой и не притворщик, — сказала Ревекка, когда они в очередной раз шли по грунтовой дороге к ручью, толкая перед собой повозку с пустыми пифосами. Она смотрела себе под ноги, на облачка рыжей пыли, поднимающиеся из-под колес. — Тебе правда здесь так плохо? — Айзек шел рядом, глядя на её склоненную голову и подпрыгивающие у щек кудряшки. Плечи Ревекки поднялись, заострились, потом опустились, расслабились.  — Нет… не знаю, — она пожала плечами. — Я тебе не врала, но мне часто говорят, что я преувеличиваю и ошибаюсь, поэтому и я сама не знаю. Может быть, это только со мной что-то не так. Мне душно здесь, тесно, я сама себе не верю. Ривка замолчала, но через несколько шагов заговорила снова. — Мне уже шестнадцать, и я точно знаю, как сложится моя жизнь. Я бу­ду ра­ботать, бояться и ро­жать де­тей, по­ка не ум­ру. И это вызывает во мне столько злости! — она повернулась к Айзеку, но в её глазах была, скорее, мольба. — Я не хочу жить, как они. Пусть меня считают гордячкой, пусть думают, что я ослеплена детскими фантазиями, но я не хочу такой жизни. Я хочу увидеть что-то другое. Я даже думала о том, чтобы са­мой отправиться к Ли­кок­рату! — Ревекка вдруг зло усмехнулась. — Хо­тя бы не нуж­но бу­дет бо­ять­ся его всю жизнь. Са­мое худ­шее уже про­изой­дет. — Этот Ликократ, почему он это делает? Почему держит вас в страхе? Вы же такие мирные. — Этот мир да­ёт­ся нам боль­шой ценой, — Ревекка отвела взгляд. — Он означает мученичество и жертву. Иног­да я не по­нимаю, за­чем жен­щи­ны про­дол­жа­ют ро­жать. За­чем про­из­во­дить на свет де­тей, ес­ли мир так жес­ток к ним? Раз­ве это не эго­изм? Раз­ве это не жес­то­кость? Об­ре­кать на смерть и стра­дания невинных и слабых — раз­ве это не зло? «Де­ти — ве­личай­шее чу­до», «жизнь — это чу­до», твердят они, но как я мо­гу в это по­верить, ви­дя, как они уми­ра­ют? От голода, от болезней. Под обвалом. Я хотела спросить жреца, куда в таком случае смотрит Господин, но знаю, что он ответит. — Что? — Что Господин с ними и что мёртвые покойны и счастливы. Но зачем вообще было жить? — Это же суеверие. Люди умирают навсегда, только лучшие из них вернутся в конце времен вместе с Господином. Они воскреснут и будут жить вечно, — сказал Айзек, вспоминая теологическое учение. — Перед этим на планету вернутся боги. По крайней мере так гласит пророчество. — Лучшие из кого? — Ревекка посмотрела на Айзека, щеки ее чуть покраснели. — Лучшие из Харана? Из Амвелеха? Или, может быть, из Белшар-Уцура? Ликократ, между прочим, считает себя богом. Не отвечай, я знаю ответ. Философ ничего не говорил о посмертном воздаянии, никто не скрывает, что это сказки для малышей. Философ учил, что добро должно совершаться только во имя добра, а не ради награды. Мы живем так не ради Господина и даже не ради Философа. Я думаю, что мы живем так — безропотно принимаем беды, обиды и поругание — только из самодовольства. Из сознания собственной правоты и непогрешимости. Среди нас много таких, кого прямо-таки рас­пи­ра­ет от самодовольства, ког­да они ду­ма­ют о том, что не со­вер­ши­ли в своей жиз­ни ни од­но­го прос­тупка, ни ра­зу не от­ве­тили злом на доб­ро, и да­же злом на зло! Это ли не удивительно? Это ли не прек­расно? Об­ра­зец для под­ра­жания! Святость! Именно это дает нам силы ух­мы­лять­ся в ответ на обиду, тер­петь и смеяться, ког­да бь­ют и на­силу­ют. Пле­вать в ли­цо обидчикам сво­им пос­лу­шани­ем! Вот во что мы ве­рим. Вот под­виг! Мы не от­ве­чаем на зло, мы при­нима­ем по­щечи­ны, но как мы их при­нима­ем! С гордостью! Прищурив глаза, Ревекка глядела на Айзека. — Это же прек­расно, ска­жи? Прав­да прек­расно? — Да… — сказал он, не совсем понимая, о чем она его спрашивает. — А прекрасно ли с вызовом и гордостью гля­деть, как уво­дят тво­его ре­бен­ка? Когда насилуют и убивают твою жену? — Я не знаю. Наверное, нет. Я никогда об этом не думал. — Но мы имен­но та­кие, в этом мы на­ходим уте­шение — в собственной непогрешимости. Раз­ве это чес­тно? Зна­ешь, что я ду­маю? Без­дей­ство­вать, ког­да те­бя оби­жа­ют, не мстить — это, прав­да, тре­бу­ет му­жества. Может быть, это действительно под­виг. Но смот­реть, как изби­ва­ют дру­гих, ког­да ты мо­жешь их спас­ти це­ной сво­ей бла­гочес­ти­вой ду­шон­ки — вот это уже мер­зость и трусость! Знать, что ник­то не по­шеве­лит и паль­цем, да­же род­ной отец и мать, воз­люблен­ный, ко­торый вче­ра приз­на­вал­ся те­бе в веч­ной люб­ви, — это мер­зость! Но другие этого не понимают, и даже попытайся ты кого защитить, тот, кого ты спас, первый же на тебя и обрушится, покрутит пальцем у виска и назовет эгоисткой. — Так бы­ло с то­бой? — спро­сил Ай­зек. — Нет, не со мной. И я ненавижу себя за это. Даже в этом я дитя Харана — я должна страдать и принести себя в жертву, иначе не буду счастлива. Это замкнутый круг, культ страдания и боли. Ревекка замолчала. Айзек взял её руку, второй крепче ухватив раму уродливой повозки, которая теперь сама ехала по склону, и ее только приходилось удерживать от разворота. — Поэтому мне надо бежать. Я должна уйти, чтобы не возненавидеть их, а вместе с ними Господина и всё на свете. Может быть, тогда я их пойму и смогу простить им Милку и других. — Я заберу тебя, — убежденно сказал Айзек, останавливаясь. Он думал об отце и Амвелехе, о том, что Ревекка во много крат лучше его, раз не может скрывать свое отчаяние. Ревекка улыбнулась, нерешительно, будто боясь поверить. Она притянула его к себе и поцеловала, но почти сразу отстранилась и толкнула повозку. Какое-то время они шли молча. Айзек с непривычки обливался потом и тяжело дышал, но не смел жаловаться, удивляясь с какой легкостью и сноровкой управляется с неуклюжим агрегатом Ривка. Уже у ручья, опуская пустые пифосы на землю, она заговорила снова. — Спа­сибо тебе. Да­же ес­ли ни­чего не вый­дет. Однажды я проговорилась Милке, но она не поняла. Она испугалась за меня и рассказала обо всём жрецу. У нее доброе сердце, она действовала так из лучших побуждений, но мне всё же было очень больно и обидно. Только Аарон понял меня. Наверное, потому что он не один из нас. Иногда я думаю, что он — не человек. Айзек погрузил последний пифос в ручей, с удовольствием ощущая на руках прохладу, и спросил: — Что значит не человек? — Не знаю. В нем есть неч­то пу­га­ющее, ты не заметил? Он во­дит людей в пус­тыню, по­тому что ка­ким-то об­ра­зом чувс­тву­ет ар­гон-хю­лэ, слы­шит его. По­это­му обыч­но все за­кан­чи­валось бла­гопо­луч­но. На этот раз случилась какая-то беда, но вы­жил он один. Я не ви­ню его за это, не ду­маю, что это про­изош­ло по его ви­не, но, я не могу избавиться от мысли, что боги его хра­нят чуть больше, чем остальных. Ай­зек задумался и через несколько секунд кив­нул. — Он — «ди­тя ко­лод­цев». Так ска­зала та жен­щи­на, — таская заполненные Ревеккой пифосы обратно к повозке, он рассказал о том, что произошло на стан­ции. — Я об этом не го­ворил да­же от­цу, — заключил он. — По­чему? — спросила Ривка, вытирая со лба пот. Она не смотрела на него, и Айзек вдруг заметил, насколько она на самом деле измождена. Вся эта легкость была притворством. — По­тому что не знал, что он сде­ла­ет, ког­да уз­на­ет. Я люблю своего отца, но боюсь его. Но ты не должна его бояться, Ривка. Завтра утром, после исполнения нашей миссии, я скажу ему о тебе. Завтра всё решится. Когда наступила ночь, Айзека уложили на тесную и твердую лежанку посреди других юношей в пещере с выходом наружу. Сон не шел. Он глядел на поднимающуюся над горами круглую луну, прокручивая в голове бесконечные дневные разговоры и варианты будущего, которые теперь в ночной тишине казались совсем безрадостными. Вздыхающая на разные голоса тьма тихо шевелилась в углах пещеры и вдруг навалилась своей всей черной, пугающей пустотой. Айзек вспомнил, как в детстве умолял Господина не мучить его кошмарами и позволить проснуться утром. Он тогда думал, что сон — это маленькая смерть, а смерть — это бесконечный сон без сновидений. Только так он мог представить небытие тогда, и с тех пор ничего не изменилось. Жрецы учили, что лучшие из мёртвых воскреснут после конца времен для вечной жизни в Новом Эдеме, но после вопроса Ревекки Айзек сомневался, что будет среди них. К нему снова вернулся детский страх перед смертью. Он вдруг испугался своего безверия и сжал пирамидку на груди, скрючился на лежанке, боясь исчезнуть. Мысли то и дело возвращались к рассказу Ревекки, к угрюмым лицам ее родителей, братьев и сестер, которых он не знал. На этих лицах не было никакого самодовольства, о котором говорила Ревекка, на них читалась только неизбежность страдания и смерти. Тоска душила, поэтому Айзек вскочил с лежанки и вышел наружу, столкнувшись с кем-то на пороге. В ночном госте он узнал Ривку. Она отступила на шаг и поманила за собой. Оказавшись в той же пещере, где она впервые заговорила с ним о бегстве, девушка присела на край постели и посмотрела на Айзека. — Мне отчего-то кажется, что эта ночь последняя. Я не могла заснуть, боясь, что больше тебя не увижу. — Нет, — упрямо возразил Айзек, пугаясь такому созвучию мыслей. — Она первая. Первая в череде многих дней и ночей. Он подошел к ней, опустился на пол и положил голову ей на колени, словно ища утешения. — Нет, — сказала Ревекка. Она погладила его по волосам. — Произойдет что-то плохое. Я чувствую это. — Ничего не произойдет, — продолжал упрямиться юноша. Ему хотелось успокоить Ревекку и убедить в беспочвенности ночных страхов самого себя. — Всё будет хорошо. — Ты добр, Айзек. Отстранив его от себя, Ревекка встала и развязала пояс. Положив голову на грубую лежанку, служившую кроватью, Айзек наблюдал, как она раздевается. Из-за ночной прохлады ее кожа покрылась мурашками. «Эта ночь не последняя», — подумал Айзек, затем встал и подошел к Ревекке.