Последние дни Амвелеха

Аб­ра­хам раз­бу­дил сы­на не­задол­го до рас­све­та. Не про­ронив ни слова, он тро­нул его пле­чо и дви­жени­ем го­ловы ука­зал на вы­ход из пе­щеры, где на фо­не свет­ле­юще­го не­ба уже до­жидал­ся навь­ючен­ный ду­лос. Первая мысль Айзека была о Ревекке. Она была права, заставив его вернуться в пещеру, где спали неженатые мужчины и мальчики, несмотря на то, что он совсем не хотел от нее уходить. Вспомнив о ночи с Ревеккой, Айзек улыбнулся, блаженно растягиваясь на неудобной илотской лежанке, но его взгляд скользнул по отцовской фигуре, молчаливо застывшей в тени, и улыбка сошла с лица. Абрахам был угрюм и будто бы болен. Гус­тая тень рассекала его ли­цо надвое, как лик Демиурга на голограмме Нэоса, глаза еще больше ввалились и покраснели — казалось, они утопали в чёрных морщинистых мешках дряблой кожи. Губы побелели и потрескались от сухости воздуха.  — Да свершится завет, — сказал он, глядя на Айзека сверху вниз, чуть помедлил, словно хотел что-то еще сказать, но передумал и пошел прочь. В этой заминке была какая-то недосказанность. Айзеку почудилось, что отец знает обо всём: о том, что он нарушил обет воздержания и почти утратил веру. Он подскочил с ле­жан­ки, бросился вслед за ним и замер, не зная с чего начать. Волосы растрепались после сна, юноша пригладил их рукой, глядя на отца и ожидая суровой отповеди, словесной борьбы и противостояния. Он уже готов был защищаться, но Абрахам молчал и даже не смотрел в его сторону. Он глядел на свои сложенные на рукояти трости руки и о чем-то думал. Айзек с облегчением выдохнул, понимая, что зря испугался, но беспокойство его не покинуло. Сердце продолжало глухо колотиться, предчувствуя беду. Воздух ещё хра­нил ноч­ную прох­ла­ду. Контуры красноватых гли­нис­тых гор тем­не­ли в пред­рас­свет­ных су­мер­ках. Несмотря на раннее утро, на уступе уже хозяйничали женщины. Смуглая, усталая уже в этот час, илотка, стоя на коленях перед простой ручной мельницей, состоящей из двух плоских каменных жерновов, перемалывала злаки всего в нескольких метрах от Айзека. Она подняла голову, вытерла со лба пот точно таким же жестом, как это делала Ревекка, и вернулась к прерванному занятию. Хотя она посмотрела на него, Айзек был уверен, что она не видела ни его, ни его отца — её взгляд был погружен внутрь. Такой же взгляд он замечал и у Ревекки. — Вы нашли тех, кого увели отсюда позапрошлой ночью? — спросил он отца. — Нет. Исполни утреннюю молитву, Айзек. Нам пора отправляться в путь. Айзек вспомнил игрушку, которую дала ему старая женщина, и опустил глаза. Ти­хо, чуть ше­веля гу­бами, он произнес молитву, прославлявшую Гос­по­дина и всё разумное устройство Космоса. Ещё никогда она не давалась ему с таким трудом. Абрахам ждал. Плечи его опустились, словно на них давил тяжелый груз. Ког­да Айзек замолк, Аб­ра­хам осе­нил его бла­гос­ло­вени­ем, кос­нулся его лба, за­дер­жав ла­донь чуть доль­ше по­ложен­но­го, затем опустил руку для поцелуя. — Милостью Господина сегодня решится судьба Амвелеха. — Я должен тебе рассказать, отец, — решился было Айзек, но Абрахам жестом остановил его. — Сегодня утро завета, остальные дела не имеют значения. Позже, — жрец наконец посмотрел на сына. — Ты мне расскажешь обо всём позже. Он до боли сжал плечо юноши, затем отпустил и, отдав дулосу приказ, пошел к ступеням. Ай­зек поплелся следом. Мо­лит­ва не очис­ти­ла сер­дце, не на­пол­ни­ла ра­достью и тре­петом, как бывало с ним раньше. Он вглядывался в напряженную спи­ну от­ца с тревогой и немым удивлением. Не таким он представлял себе утро завета. Когда старик и юноша скрылись из виду, из другого лаза выглянула девушка. Она сделала несколько шагов, потом остановилась. Лия, сидевшая у входа, высыпала новую пригоршню зерен меж каменных жерновов. — Отпусти их, Ривка. У них своя дорога, у нас своя. Займись делом, — голос её звучал доброжелательно, но Ревекка вздрогнула и обернулась. В глазах блестели слёзы. — Когда вернулся архонт? — Ночью, — женщина не отводила взгляда от мельницы. — Они не нашли их. Аарон сказал, есть надежда, что они живы. Сам Ликократ обещал жрецу из Закрытого города их вернуть, — Лия нажала сильными руками на рычаг, жернова с натугой заскрежетали, — но я не верю, что они вернутся. Всё в руках Господина, дочка, суета и тщетные надежды нам ни к чему, они только заставляют ждать и страдать еще больше. Вершить людские судьбы — дело Господина, а наше дело маленькое. Зря Аарон поднимает пыль — только тебя, дурочку, смущает. — Аарон хоть что-то пытается делать! — воскликнула Ревекка. Она сжала кулаки. Лия подняла на нее спокойный взгляд. — Милка была твоей подругой и моей дочерью, — сказала она. — Теперь она в лучшем из миров. Мы все там будем. — Если она мертва, — мстительно выпалила Ревекка, — а, может быть, её и сейчас насилуют бандиты Ликократа! Женщина замерла, как от пощечины. Ривка пожалела о своих словах, но Лия снова взялась за миску с зерном и проговорила: — На то воля Господина. За её страдания воздастся — так говорит жрец. Да будет так. — Нет никаких воздаяний! Нет! Есть только смерть! Ревекка отступила на шаг, потом еще на один, повернулась и побежала к ступеням. Лия встревожено закричала вслед: — Куда ты, Ривка? А ну, не глупи! Наломаешь дров… Подумай, сколько боли ты причинила матери! Но девушка уже бежала вниз по ступеням. Лия стряхнула муку и пыль с подола и, покачав головой, взялась за жернова. «Замуж бы её выдать, пока не нагуляла, — подумала она, — за того же Аарона. Оба сумятники… Но Милку-то… жалко. Ох, тяжко». Женщина стерла с щеки несуществующую пылинку согнутым запястьем, чтобы не испачкать лица, и снова принялась за дело. Тос­ка — это ис­пы­тани­е во­ли и ве­ры перед великим таинством, пытался себя приободрить Айзек, чувствуя, что даже мысли о Ревекке не могут рассеять душевную смуту. Они шли пешком, из-за слабости отца — очень медленно, и это промедление с каждым шагом становилось всё невыносимее. Отказ от гиппосов только из аскетических соображений казался Айзеку глупостью, но он не посмел перечить отцу. Впереди ехал Элизар с баллонами воды и аргона-хюлэ. Вчера фамильный дулос ворковал с детьми илотов и весело переругивался с харанскими женщинами, вызывая в Айзеке изумление богатством словарного запаса, а сегодня он снова походил на бездушную машину. Всё вокруг казалось мёртвым и пустым. Что-то было не так в окружающей обстановке. Что-то тревожило и никак не вязалось с великой миссией обновления мира. Через час должно было свершиться чудо, они должны были ощущать торжество и трепет перед тайной Господина, но вместо этого Айзек чувствовал себя подавленным и несчастным. Этот диссонанс тревожил. Как не пытался он заставить себя почувствовать радость, предчувствие беды становилось только сильнее. Айзек хотел было отвлечься разговором, но отец, погруженный в мысли, отвечал мягко, но односложно. Айзек сдался. Он думал о своей беспомощности, о том, стоит ли вообще спасать жиз­нь, которая не­из­менно за­вер­шается болезнью и смертью. Оправдано ли страдание илотов и то зло, которое они терпят? Есть ли необходимость продолжать это круг? От Хаоса к Закону, и от Закона снова к Хаосу. Отвратив гибель от Амвелеха, они подтолкнут маятник жизни к порядку, но однажды он снова качнется в сторону беззакония и упадка. Пророчество сообщало, что Новый Эдем станет убежищем новых богов, но вопрос о том, кто из ныне живущих и уже умерших пополнит их ряды, до сих пор вызывал ожесточенные споры. Айзек не знал, хочет ли он стать богом, он не знал, что это значит, но не хотел и умирать. Он был уверен только в том, что хочет снова увидеть Ревекку, целовать и обнимать ее, как прошлой ночью, и больше никогда не думать о конце времен и о своей роли в нём. Словно вторя мыслям Айзека, Абрахам вдруг заговорил, повторяя стихи из книги Пророчеств: — Космос сей, не созданный ни людьми и ни богами, пребывает во веки — Огнь Присноживый, мерно вспыхивающий и мерно потухающий. Огонь живет смертью земли, воздух живет смертью огня, вода живет смертью воздуха, земля — смертью воды. Путь вверх и вниз — тот же самый. Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают… — Отец, — прервал его Айзек, — где мы возьмем животное? Абрахам какое-то время молчал, потом медленно проговорил: — Господин укажет. Айзек посмотрел на него, не понимая. То же Абрахам ответил в первый раз, в Амвелехе. Но разве мог верховный жрец приступить к таинству неподготовленным, только уповая на Господина? Айзек понял, что отец лжет. На несколько секунд их взгляды пересеклись, и Айзек отвернулся первым, испугавшись отчаянной, почти безумной, решимости в глазах отца. — Господин укажет, — повторил Абрахам и приказал дулосу подъехать и дать ему напиться. Жар пустыни нарастал. — Осталось немного, Айзек. Будь сильным. Жар­кое сол­нце уже оза­ряло ры­жие скло­ны гор, ког­да впе­реди по­каза­лись ру­ины древ­не­го го­рода. Его зи­яющие ды­рами сте­ны тя­нулись по плос­ко­горью Хар а-Мóриа, опо­ясы­вая пра­виль­ным пря­мо­уголь­ни­ком воз­вы­ша­ющу­юся в цен­тре многоступенчатую баш­ню Нэ­оса. Ос­та­вив ду­лоса за стеной, они взя­ли за­пасен­ное топ­ли­во и всту­пили в древ­ний го­род уже вдво­ем. Ай­зек нес баллоны с ар­го­ном-хю­ле, они были тя­желы, но по обы­чаю рабы не могли войти в свя­щен­ное мес­то. За­рос­ли не­высо­ких кус­тарни­ков за­поло­нили всё прос­транс­тво меж­ду кам­ня­ми, не­ког­да слу­жив­ши­ми опо­рами до­мов, и ис­то­чали тон­кий при­ят­ный аро­мат, но животных здесь не было. Храм почти не пострадал от времени и войны и возвышался над руинами и окружающими горами, как молчаливый древний идол. Оказавшись внутри, Айзек выдохнул с облегчением: древний нэос ут­ра­тил боль­шую часть кры­ши и не так давил сверху, как его клаустрофобически тесные коридоры. Ясное небо над головой — единственное, что удерживало Айзека от паники. Они вышли в главный зал. Он был пуст, только ал­тарь, це­ликом выточенный из скаль­ной по­роды, сос­тавля­л его уб­ранс­тво. В священных тек­стах го­вори­лось, что из этой ска­лы родилась планета. Это был кра­еуголь­ный кам­ень ми­роз­да­ния, из которого был пос­тро­ен нэ­ос Ам­ве­леха, единс­твен­ное ка­мен­ное со­ору­жение Бла­гос­ло­вен­но­го Го­рода, но да­же там эта ска­ла не ка­залась та­кой пу­га­ющей. Рас­сы­па­ющий­ся от старости ал­тарный ка­мень был че­рен от про­литой на нем кро­ви и аргона-хюлэ. Казалось, что жертвы приносились здесь совсем недавно. Айзеку даже послышался едкий и пряный запах крови. Он коснулся камня пальцами. Кровь на нем была липкой. Она пропитала алтарь, влилась в тре­щины камня, которые были черны и глубоки и походили на морщины. Под алтарем, по преданию, скрывался высохший колодец, куда стекала кровь, смешанная с аргоном-хюле в «присноживом огне» единения. Ве­ками здесь про­лива­лась кровь, чтобы задобрить богов и склонить их на свою сторону. Это была станция, но с обратным ходом: кровь животных отдавалась в обмен на благоденствие. Любому из добродетельных жителей Амвелеха, исполняющему ноэтическую молитву утром и вечером, подобный обряд показался бы кощунством, каким он казался и Айзеку, когда он впервые о нем услышал. Теперь его уже не удивляло подобное варварство, наоборот, ему казалось, что подобный обряд больше соответствует кровожадной природе человека. Чер­ный вяз­кий ар­гон-хю­ле мед­ленно рас­те­кал­ся по ал­тарно­му кам­ню, по­ка Аб­ра­хам чи­тал очи­ща­ющие мо­лит­вы. Ай­зек сле­дил, как гус­тая жид­кость, кровь планеты, сме­шива­ясь с мел­ким кро­шевом и пылью, за­пол­ня­ет тре­щины-со­суды это­го ка­мен­но­го сер­дца, на­пол­ня­ет его уг­лубле­ние, как ча­шу. Пульс гул­ко сту­чал в его вис­ках в такт сло­вам от­ца на древ­нем сак­раль­ном язы­ке. Ай­зек ждал. Ждал, ког­да Гос­по­дин, Ко­торо­го он ни­ког­да не ви­дел, Ко­торый яв­лялся толь­ко Метатрону, явит Се­бя в этом нэ­осе и ука­жет то­го, кто дол­жен уме­реть. Сло­ва мо­лит­вы смол­кли, и за спи­ной раз­да­лись ша­ги. Мед­ленные и тяжелые, с глу­хим бря­цани­ем трос­ти о ка­мень. Аб­ра­хам ос­та­новил­ся по­зади сы­на. — Встань на ко­лени, сын, — приказал он. Ай­зек под­чи­нил­ся. Он не боялся обо­рачи­вать­ся, он чувс­тво­вал при­сутс­твие от­ца каж­дой клеткой сво­его те­ла. Аб­ра­хам мед­лил, на се­кун­ду он сжал куд­ря­вую го­лову Ай­зе­ка ру­ками и при­жал к се­бе, трость оп­ро­кину­лась. — Святейший… — Мол­чи, Ай­зек… Ради Господина, мол­чи, — Абрахам отс­тра­нил­ся, его тень на сте­не колы­хнулась, и Ай­зек по­нял, что он что-то ищет в том чехле, что обычно носил поверх комбинезона на бедре. — Прос­ти ме­ня, мой маль­чик, — сказал он, занося руки с зажатым в них предметом вверх. — Такова воля Господина. Айзек не выдержал. Те­ло дер­ну­лось са­мо, вы­вора­чива­ясь из рук ста­рика, рань­ше, чем Ай­зек по­нял, что де­ла­ет. Ему самому в тот момент казалось, что он просто хочет уви­деть ли­цо от­ца. — Нет, Ай­зек! — вопль Абрахама был стра­шен. Слё­зы текли по его мор­щи­нис­тому ли­цу, гу­бы дро­жали, а к гру­ди он при­жимал ма­хай­рас — ри­ту­аль­ный нож, который когда-то использовали для зак­ла­ния жер­твы. Ай­зек за­мер и по­пятил­ся на­зад, упи­ра­ясь спи­ной в ка­мен­ный ал­тарь с пе­рели­ва­ющим­ся за края ар­го­ном-хю­ле. Гус­тая чер­ная жид­кость ис­пачка­ла его во­лосы и за­лила во­рот, мед­ленно про­бира­ясь под комбинезон и сте­кая по спи­не. — Что с то­бой?! По­чему? — Айзек спрашивал не потому, что хотел знать причину, он спрашивал, потому что испугался той ненависти, что вдруг ощутил к отцу и Господину. Он не пытался бежать. С мучительным любопытством он ждал от отца оправданий или продолжения ритуала. Аб­ра­хам вы­тер ли­цо ру­кавом. — Это необходимо. Можешь ненавидеть меня, но верь Господину. Ты возродишься в Новом Эдеме. Ты станешь богом! Ты — Тэкнос! На тебя указал Господин… На его лице отразилось сомнение, но потом — безумие. Он шаг­нул к сы­ну и от­вел ру­ки, ко­торы­ми тот не­воль­но зас­ло­нял­ся. Айзек был послушен, как ягненок, но Абрахам чувствовал его ненависть. Он снова поднял ма­хай­рас, прижимая голову сына к алтарю за волосы. Яр­кие лучи солнца, прорвались сквозь разрушенный потолок и заскользили по его руке и волосам Айзека. Айзек смот­рел на отца снизу вверх, ши­роко рас­пахнув гла­за и не про­из­но­ся ни сло­ва. Он ло­вил каж­дое его дви­жение и ждал. Ждал, ког­да отец опус­тит нож и вспо­рет ему горло, как жи­вот жер­твен­но­го агнца. Он представлял, как он под­ни­мет его уже мер­твое те­ло на ка­мень и заж­жет огонь. Хва­тит ли у не­го сил, что­бы воз­ло­жить мер­твое тело на ал­тарь? Его руки дрожат. Прис­та­ло ли жре­цу ко­лебать­ся во вре­мя самой великой из мистерий? Губы Айзека раздвинулись в улыбке. Вдруг по ли­цу жреца про­бежа­ла су­доро­га. Он сжал зубы и взвыл, не то взывая к богам, не то проклиная их. Махайрас обрушился вниз, Айзек зажмурился. Улыбка исчезла. — Абрахам!