Спасатель и художник

*** Время шло, а облегчение так и не приходило. Окунувшись в бизнес с головой, Гейл мечтал заглушить боль, угнездившуюся где-то в груди, но забыть Рэнди он не мог. Когда выпадало свободное время, Харольд приезжал в парк. Он бродил по дорожкам, прислушиваясь к шороху листвы под ногами, как будто к шуму прибрежных волн, и вспоминал любимые губы, голубые, полные обожания глаза, шелковистые волосы, которые любил ласкать, теплую чуть солоноватую кожу, ощущая ее вкус на языке. Мужчине даже казалось, что он чувствовал запах ванильного шампуня, которым пользовался Рэнди. Он, как мазохист истязал себя этой болью, этими воспоминаниями, но ничего поделать не мог. Кроме работы, казалось, Гейла больше ничего не интересовало. Он перестал ходить в тренажерный зал, редко встречался с друзьями и почти перестал бывать на официальных мероприятиях. Когда Гейл очередной раз улизнул с приема, Адам не выдержал и поехал к нему. Впустив друга, Харольд вернулся в кресло и продолжил смотреть телевизор. На журнальном столике были разложены рисунки. Харрингтон взял один, внимательно разглядывая. — Гейл, что происходит? — начал он. — Ты о чем?— удивленно вскинул бровь Харольд. — С тобой, что происходит с тобой? Ты изменился! Ты потерял интерес ко всему, — продолжал Харрингтон. — Ко всему, кроме работы. Так нельзя, Гейл! Он продолжал разглядывать рисунок. — Это твоего художника? А он талантлив. — Да. Он талантлив, — забрал рисунок Гейл. — Чего ты хотел, Адам? — Хотел понять, что с тобой происходит, но, кажется, все уже ясно, — Адам подошел к Гейлу и взял его лицо в ладони. — Боже, мой! Ты влюбился! Ты по-настоящему влюбился! Первый раз в своей жизни! Гейл Харольд влюблен!!! Гейл только слегка кивнул головой и обнял друга. — Наверное. И я не знаю, что с этим делать? Просто не знаю. — Господи! Удивляюсь я тебе! Поезжай к нему, несколько дней у тебя есть, объясни все. Если он мальчик умный, он уже все давно понял и простил тебя, — уже спокойно посоветовал Харрингтон. — Куда ехать-то? Я не знаю ни где он живет, ни телефона, ничего!!!! — застонал Гейл. — И что я ему скажу, после того, что наговорил тогда? — О, как! Харольд, а ты не перестаешь меня удивлять, — ухмыльнулся Адам. — Ты спал с ним почти три недели и даже не поинтересовался, откуда он и вообще, чем дышит? — Я не смогу тебе объяснить. Просто, просто…это было , как наваждение. я…я как будто растворился в нем, я не знаю… — Ну, о чем-то вы разговаривали, наверное, а не только трахались, как кролики? — по-деловому допытывался друг. — Конечно! Иногда он болтал без умолку. Он рассказывал мне о живописи, о художниках, о музыке. Мы спорили с ним о Шекспире. Представляешь, он любит Шекспира! И даже прочитал пару сонетов наизусть. А в тот день, когда он чуть не утонул, у него было день рождения, и он сказал, что каждый год на свое день рождения приезжает на Гавайи! — вспомнил Гейл. — Ну, вот видишь, можешь, когда хочешь! — похвалил партнер. — Значит, поедешь туда в ноябре и отыщешь его там. — Точно! Адам, ты молодец! — загорелись глаза у Харольда. — Господи! Как же я не подумал об этом? Но ведь сейчас только апрель заканчивается, до ноября еще очень долго. — Ничего, потерпишь. У нас работы непочатый край! С летней коллекцией не все просто, поставщики с материалом нас просто без ножа режут и…. — Стоп! Давай пока не будем о делах, пожалуйста! — Харольду хотелось насладиться этой спасительной мыслью, что появился, хоть маленький, но шанс, поэтому он перебил друга. — А вдруг, вдруг он не приедет? — снова забеспокоился Харольд. — Значит это не твоя судьба, Гейл! — серьезно ответил друг. — И ты переживешь это. Но я уверен, он будет ждать тебя. И, Гейл, такой художник нам в агентстве пригодится. *** Харольд прилетел на Гавайи в день рождения Рэнди. После дождливого Нью-Йорка здесь был настоящий рай. Ласковое солнце и спокойный, лениво перекатывающийся океан. Он поселился в той же гостинице. Целый день провел в номере, а вечером, сам не зная почему, прихватив листочки с рисунками, пошел именно на то свое место, где они первый раз трахались с Рэнди. Огромная Луна смотрелась в океан, оставляя на его глади свой серебристый свет. На песке, подтянув колени к груди, сидел человек. Гейл остановился, сердце забилось так, что готово было выпрыгнуть из груди, а весь воздух как будто вышел из легких. Рэнди! Это был он! Всего несколько шагов разделяло их. Парень не обернулся, но по напрягшейся спине, было видно, что услышал его шаги. Медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть, Харольд приблизился к блондину. Он опустился на колени, обвил того кольцом своих рук и уткнулся в белокурые локоны, вдыхая, еле ощутимый аромат ванили. Как же он соскучился! Как мечтал об этой минуте! — Прости! Слышишь, прости меня! Я так виноват! И я так рад, что ты здесь! Рэнди развернулся в его руках: — Нет! Это ты прости меня! Я такой дурак! Я не должен был бросать тебя, не должен был уезжать, но я…я…я. Мне так тебя не хватало! Я не мог ничего рисовать, совсем. Меня чуть не исключили. И я…я люблю тебя! Гейл остановил его поцелуем. Сначала он нежно обвел языком такие любимые губы, а потом жадно и страстно впился в них, врываясь языком в жаркий рот. Когда перестало хватать воздуха, они разорвали поцелуй. Харольд провел пальцами по щеке, вглядываясь в лицо Рэнди. — С днем рождения, Солнышко! Я тоже люблю тебя! Теперь все будет хорошо! Две фигуры в лунном свете, стояли на берегу океана, обнявшись так, как будто пытались раствориться друг в друге. Спасатель и художник — две судьбы, нашедшие друг друга, а легкий ветерок перебирал забытые листы с рисунками красивого мужчины. Конец.