Пятый угол

Пояснение . Не сразу решилась на такой поворот из-за некого стандарта сюжетного хода. Но...короче, крутила туда – сюда, чтобы видоизменить, - не идет. Плюнула, оставила как есть… POV Брайан. Питтсбург. Июль 2008. Опять снился Джастин, и снова я чувствовал себя последней трусливой сволочью. Телефонный звонок в 5.30 утра субботы ничем хорошим обернуться не может… - Мистер Кинни? - Да. - Вас беспокоят из больницы. Миссис Джоан Кинни просила позвонить по этому номеру и сообщить о ее состоянии. - Что с ней? - Миссис Кинни поступила с сердечным приступом, который удалось купировать, но, с учетом сахарного диабета и хронической гипертонии, ее состояние по-прежнему считается тяжелым. Вы могли бы приехать? - Да, скоро буду. Спасибо за звонок. Сколько я ее не видел? Почти два года? Ну да, последний раз это было в день отъезда Клер с семейством в Аризону. Помнится, сестрица устроила истерику, что теперь мать останется одна и «некому будет подать ей стакан воды». Я регулярно переводил деньги на счет Джоан, уверен, мать знала от кого они, но в семействе Кинни всегда считалось, если за что-то можно не говорить «спасибо», то лучше не говорить. - Она ожидает вас. Но должна предупредить, ваша мать только недавно пришла в себя, поэтому постарайтесь ее не волновать. - Хорошо, сестра. О наследстве и тайне своего рождения говорить не буду. - Простите? - Не обращайте внимания, неудачная шутка. Мать выглядела плохо и вызывала, если не жалость, то сочувствие, - бледно-желтая, худая, без обычной прически, с потухшим взглядом. Но, парадокс, казалась более открытой и домашней. - Мам… Ты как? - Сядь, Брайан. Я не знаю, сколько Господь мне еще отпустил, поэтому попросила приехать. - Думаю, о твоем опускании на колени перед небесным престолом говорить рановато. - Не богохульствуй, хотя… Делай, что хочешь. На фоне твоего образа жизни эти слова не имеют значения. - Мам, если хотела меня видеть для пересказа сказки о Содоме и Гоморре, давай сразу перейдем к проповеди. Ты скажешь, - все черти в аду встанут в очередь для розжига пламени под моей сковородкой. Я отвечу, - мне плевать на рай, ад и их президентов. Ты вознегодуешь и помолишься о спасении моей души. Не надоело? - Закончил? Тогда слушай. Я хочу попросить у тебя прощения. Неужели сам Господь под руку с архангелами явился матери во сне и пригрозил, если она не извинится перед сыном, путь в рай заказан. Если так, я готов выпить с ними на брудершафт. - Брайан… Я… Прости меня, но я никогда тебя не любила. Оппа, что ж, такое признание тоже дорого стоит. Останавливаю рукой: - Не надо извинений. Я большой мальчик, сам догадался. - Не перебивай. Не любила, потому что ты мальчик. Клер не сравнивала, а ты… ты был вечным напоминанием. Она специально нагнетает, ждет моего вопроса? Или сердечный приступ вызвал размягчение мозга? Да чьим я, блядь, был напоминанием? Джека, что ли? - Он умер за полгода до рождения Клер, в три года. И никого в жизни я не любила больше, ни о ком не молилась так, как о нем. Не выдерживаю. - Мам, ты фильм пересказываешь? Кто - он? - Твой брат. Мой сын. Но не Джека. Час от часу… Бред? - Я родила Роберта вне брака. Любила его отца, но он исчез, узнав о ребенке. А ты помнишь, каких строгих правил были мои родители. И время другое. Отец не мог допустить позора в семье, считавшейся самыми истовыми прихожанами. А Джек… Он был что-то должен твоему дедушке и когда папа предложил, взамен долга, жениться на мне и признать ребенка, Джек согласился. Но не было дня, когда он не вспоминал об этом, ненавидел Роберта, меня, потом вас. Бобби был единственной отрадой, смыслом жизни, счастьем моим. Других детей не хотела, но забеременела Клер. Потом Бобби умер от отека легких у меня на руках. И я умерла с ним. Джек не сказал ни слова сочувствия. Брайан, вся моя любовь осталась с Робертом. После его смерти проклинала Бога, пока во сне не пришел ангел и не сказал, мой мальчик просит прийти к Богу. Я смирилась, поняла, он забрал его под свое крыло. Ты тоже был неожиданной случайностью. И ты мальчик. Я старалась делать все, что нужно, но… - …не получалось. Ты была от меня за стеклом, и сама как стекло: стылая, твердая, ровная. Черт, почему раньше не рассказывала? Никто не рассказывал? Ощущаю себя героем мексиканской мелодрамы, где внезапно всплывают внебрачные дети. Жалел ее? И да - и нет. Пусть со стороны смотрюсь эгоистичным, бессердечным, но… история уже не имела ко мне отношения. Не любила? Не любила. Позволяла Джеку избивать? Позволяла. Видит во мне олицетворение смертных грехов? Пожалуйста. Фактический материл, ничего более. - Джек запретил упоминать о нем, с родителями не общалась. Сразу же после рождения Клер, ты знаешь, мы переехали в Детройт, после твоего рождения в Балтимор, потом в Питтсбург. - Да уж, Балтимор помню… Всплывающие картинки. …Джоан заставляет меня, четырехлетнего, долго стоять в центре комнаты и учить молитву, прося прощение за «черт». Она сидит тут же и всякий раз, когда переминаюсь с ноги на ногу, подходит, больно тычет в спину. Хочется пить, в туалет, но мать не пускает, терпение – основа послушания. …Джек швыряет чашку с горячим молоком, попадая мне в плечо. Больно, но знаю, перед ним даже вскрикивать нельзя. - Брайан, прости. Она не смотрит в мою сторону, судорожно комкает одеяло, голос прерывается. Простить? - Мам, за что? За то, что любила одного ребенка и не любила другого? Или за то, что не принимаешь мой нынешний образ жизни? Или прощение ради прощения? Я не жадный, несмотря на то, что живу в гнезде греха. Хочешь? Бери. Прощаю. -Брайан, и еще. Могу не выйти отсюда, не спорь, это решаем не я, не ты, не врачи. Привези старую Библию и фотографию Роберта, она в секретере в желтом конверте. …Заворачиваю в тот самый коридор, где наивный 17-летний Джастин впервые схватился цепкими ручками за прожженного циника и эгоиста Кинни. Здесь же разломанный на части Кинни сторожил его после удара битой. Курить… Вспоминаю о балконе на котором изображал Супермена, отлично, ведь Брайан Кинни даже в 6 часов утра не выходит из дома без джойнта. На подходе слышу голоса на балконе, мать вашу… А, плевать, не трахаться же иду. Дверь распахивается и мне в руки падает, охренеть, все та же вездесущая Сара Ллойд. Ну, прямо, личный шарик на веревочке… Сара ли? За непродолжительное время успел убедиться, ненормальная Ллойд невозмутима всегда. Сейчас это Медуза Горгона, брошенная за минуту до оргазма, шипит, каштаны сочатся ядом и злостью, зарядами от тела можно пробить стены Форт Нокса. - Черт, Сара, где еще в Питтсе тебя нет? - Отвали, Брайан… За спиной Ллойд появляется… Сара Ллойд, только раза в два больше и постаревшая лет на тридцать. Она хватает маленькую Сару за плечо, плюется ей в лицо: - Нет, не он… Он свое искупил, ты ему должна. Ты, ты, ты. Из-за тебя он умирает, ты, маленькая дрянь, высосала из него жизнь. Слышала слова доктора? Остались, от силы, сутки. Толкает Сару, та чуть не падает. - Ты обязана сказать ему, что прощаешь. Я должен отойти, чужое дело, но Сара хватает за руку. Злобная тетка брызжет и в мою сторону: - А вы кто? - Си-эн-эн. Мадам, вы только что стали героиней программы «Скрытая камера». Сара морщится, убирает руку. - Брайан, не надо, иди куда шел. Перебиваю, кивая на мадам. - Нужна помощь? - Нет, я сама. И, кстати, это моя биологическая мать, Эстер Фоер. Пока усваиваю информацию, она общается с Гингемой. - Я пойду. Не обещаю, - попробую. Но при условии, тебя не будет в больнице. Только так. Брайан, предложение о помощи в силе? Эстер, без вариантов, уходит кто-то из нас. Киваю, игнорируя протесты биологической матери. - Пожалуйста, проводи ее к выходу и посади в такси. Вот кэш. Скажи водителю, если сможет провозить ее, орущую, по городу три часа, а потом привезти обратно, получит недельный заработок. Сможешь? Спасибо. До встречи. Да уж, очередной денек в аду, только без дождика. Но раз сам вызвался, то беру мадам Фоер за руку, она не сопротивляется. Упаковываю «биомать» в такси и отправляюсь домой к Джоан. Черт, прямо внеплановый праздник матерей, одна своеобразнее другой. …Дома не задерживаюсь. Тут нет ни одного воспоминания, вызывающего желание прикоснуться к детству. Так, Библия, фотография, - светловолосый мальчик прижимается к счастливой Джоан. Брат. Так, значит так. Буду радоваться, что она хоть с кем-то когда-то была матерью. Перескакиваю на мадам Фоер, кто-бы мог подумать, что у Сары такая…ммм… колоритная родительница. Да еще и в Питтсе. На улице ливень, - стеной, потоком, пока добегаю до машины, промокаю до трусов. К черту все, сначала переодеться, потом в больницу. Вспышка. Без боли. Джастин в джипе весело кричит «Кинни прокололся…». Произношу вслух – Джастин. Имя перекатывается как шарик мороженого, холодно и вкусно. Джастин… А теперь - жжет кайенский перец. Джастин… Вкус солнца, хочется так и остаться, - с открытым на букве «а» ртом. За стеклом Корвета мутный непроглядный дождь… POV Сара. Питтсбург. Больница. Июнь 2008 18 лет прошло… У него такая же мокрая нижняя губа и волос из родинки на правой щеке. Помню всё: липкость пота, запах одеколона. Мразь! Какого, спрашивается, дьявола в мозгах поселился червь с длинным именем «Ты должна попробовать его простить, если хочешь еще пожить, если хочешь творить, если хочешь успокоиться. Ответ, Сара, ответ…» Зачем это мне? Ему - понятно. Логика умирающих банальна: не опоздать раскаяться за разные грехи, а то помрешь без прощения, а там метаться уже поздно. Развернуться бы, послать его так, чтобы на фоне моих слов, посмертный полет вверх показался катанием на допотопном лифте. Мразь! Нет, Сара, с таким настроением ты не то, чтобы попробовать простить, «привет» не скажешь. Ладно… Возьму за точку отчета свою потребность. Фиг знает почему, но раз кто-то там решил, будущее Сары напрямую связано с этим «прощаю», попытаюсь. О, зашевелился, глаза открыл… - Руфь? Это ты? - Привет Мэтью. Мэтью… Усмехаюсь, черт, ирония даже в имени, - хороший подарочек получит всевышний в безвозмездное пользование (один из вариантов значения имени Мэтью – подарок Бога). - Руфь, тебе смешно? - Не грустно. Да, кстати, Руфь исчезла 18 лет назад, я Сара. Или так, или никак. - Хорошо. А ты не изменилась. - Ассоциации с прошлым, Мэтью? - Руфь… Сара… Ты знаешь, зачем хотел видеть. - Получить индульгенцию. - Нет. Я искренне раскаиваюсь. То, что делал - нельзя простить. И ты имеешь полное право уйти. - Имею… Мэтью повтори-ка реплики, - не убедительно. Плохо репетировал. - Сара, Сара… Они говорят сутки, но у меня уже предельная доза обезболивающего, может, осталось пару часов. Я заплатил сполна, - двенадцать лет тюрьмы, рак. Что тебе еще надо? Наклоняюсь к самому лицу, - запах затхлости и смерти. - Мне от тебя ничего не надо, Мэтью. Тебе – нужно. Итак? Черт, черт, черт, должна попытаться, знаки были ясные, четкие. Но, как заставить себя сказать «я подумаю», если он… Марзь! Как? - Сара, прости. Наверное, в это сложно поверить, но я не притворяюсь, когда говорю, что сожалею. Ты все сделала тогда правильно, сумела защитить себя. А мать… Ты же помнишь, какая она. - Уже лучше, почти верю. Мать… Кроме тебя, ей никто в жизни был не нужен. Фанатичное обожание "чудоМэтью" заслоняло остальной мир. Именно ты был для нее всем: ребенком, мужем, отцом, Богом. И не говори, что не поощрял. Все сказал? - Тебе нравится издеваться над умирающим? - Вот только не пытайся выдавливать слезу. Хочешь получить желаемое – убеждай. Время идет. Он пытается оторвать голову от подушки, лицо перекашивает гримаса боли и, черт меня дери, раскаяния, в глазах слезы. Не показательное выдавливание влаги из желез, катятся из сердца. Слова для меня давно уже мелочь, значение имеют только взгляд, движение, мимика, голос, реакция, вот такие слезы… Что-то мелко начинает дрожать в желудке… Жалко? Да. Могу уже сказать «попробую простить»? Нет. Могу произнести «подумаю»? Да. - Руфь… Сара… Прости. - Подумаю… - Подумаешь? - Да. Все, что могу предложить. Придется подождать какое-то время, прежде чем узнаешь, где проведешь ближайшую вечность. - Спасибо, я подожду. Только, Сара, не позволяй матери сбить тебя. - Будь спокоен. Вряд ли она скажет что-то новое. Прощай, Мэтью. - Прощай. Спасибо. POV Брайан. Питтсбург. Июль 2008 Мать благодарит, ласково гладя фотографию, прижимает к губам. Блядь, ни разу, ни разу за все детство… А, к черту. Слушать ее монолог: «готова», «здесь ее ничего не держит», «решает Господь, он видит, пора» неинтересно. И, пусть я трижды бесчувственный чурбан, отвратительный сын и порождение огненной гиены, мне скучно. Торопливо прощаюсь, обещая зайти завтра. Переспрашивает, точно прощаю? Пожимаю плечам, - да. Ливень не утихает. Ненормальная Ллойд уже, наверное, точит ножи, - суббота. Дворники не успевают размывать поток на стекле. Внутри такая же серость, муть, топь, хочется напиться, укуриться в хлам, получить классный минет и уснуть. Или пойти с Сарой в «Дамаск»? Она долго не берет трубку, а когда отвечает, голос заглушается шумными "всхлипами". - Ты над кем-то рыдаешь? - Нет, над Питтсбургом поет хор господних плакальщиц, заливая слезами мне телефон. - Медитация под дождем? Как поэтично. - Иди к черту, Брайан. Что ты хотел? - Сегодня идешь в «Дамаск»? - Нет. Что-то в ее голосе настораживает… надрывность? - Все в порядке? - В рабочем. Спасибо за утро. - Обращайтесь… Сара перебивает и, нет, не ошибаюсь, голос срывается. - Брайан, если есть время… Ты не заберешь меня с этой вонючей улицы? Я без машины. Соглашаюсь. Ллойдовская фигурка с запрокинутой головой мокрой тенью сливается со стеной дома, рукой Сара отбивает в воздухе неровный ритм. Безумная… Забирается в машину, благодарит, просит отвезти ее… куда-нибудь, только не домой. Я сонный, голодный, мутный, что б ее, нет никакого желания возиться с чужими проблемами. Но Сара, ироничная, непробиваемая Сара подтягивает колени к груди и стонет в них «Я не могу. Даже попробовать… Блядь, не могу». Ее бьет крупная дрожь, от мокрой насквозь одежды тянет холодным паром, и это уже гораздо серьезнее моей мути. - Нужна помощь? Отнекивается, еще раз просит забросить ее в любое место, где есть водка или виски. Ну что ж, решение на поверхности. Пока мы поднимаемся в лофт, Ллойд даже не спрашивает, куда я ее привез, зайдя, садится на пол около двери. - Спасибо. Молча наливаю, подаю стакан, иду в спальню переодеваться. - Обхвати себя руками и сильно откинь голову. Да, и сними, пожалуйста, трусы. Ее тон, как у патологоанатома, описывающего труп. Охренеть, то ли заржать, то ли послать, - Сара в дверях спальни взглядом юного натуралиста рассматривает «букашку» «Кинни пупырчатый». - Нафига? - Не бойся, это не насилие, у нас разные весовые категории и я не пристаю к геям. Все-таки начинаю ржать, представляя, как Сара пытается завалить меня на кровать для обращения в натурала. - Брайан, я серьезно. У тебя такие ноги, спина, шея и задница, что грех не нарушить обещание пока не снимать. Разденься, будь добр. Если твой член не золотое дилдо, то успокойся, даже смотреть не буду. - Иди к черту, Ллойд. Модельный бизнес не мой способ заработка. Лучше бы отвез тебя в бар. Вы можете словами пробить дыру в горе? Я нет. По-моему, она даже не слышит возражений, подходит, трогает руки, живот, встает на цыпочки, пытается запрокинуть мне голову, опускается на колени перед… блядь, что она делает? Фу, всего-то ощупывает ноги от бедер до лодыжек. И – я стою! Спокойно, позволяя проводить осмотр. Встает, заходит со спины, начинает стягивать с меня трусы. - Брайан, сними, а. И покажи, какая у тебя камера. Пожалуйста. Можешь считать манипулятором, но мне это сейчас нужно. Нужно видеть перед глазами не…, неважно что. А безупречное сильное тело, снимать его, думать о нем. О, нет, не сексуально, исключительно как об объекте. Об объекте? Комплимент или оскорбление? - Брайан, пожалуйста. Час… Лица не будет, так что за член не волнуйся. Уговорила… Слушать Сару-фотографа забавно, требовательная, резковатая, много говорит, но не давит. Но самый большой парадокс в том, что я особо не сопротивляюсь. - Первый. Брайан, будь добр, лицом к стене, не важно, к какой, фон будет другим. Представь, что тебя за макушку тянут вверх, а на ногах гири. Ага, вот так и вытянись. Нет, поясницу не прогибай, ноги чуть расставь. Руками обхвати себя, ладони должны буквально впиваться в спину. Черт, Кинни, ты никого никогда не обнимал до синяков? Ну-ну, извини, не огрызайся, а обнимай так, как брал самого любимого человека. Обнял? Теперь держи, не дай ему исчезнуть. Тсс! Голову медленно откидывай назад, не ломая спины, выше, еще… до хруста в позвоночнике. Терпи! Хорошо. Медленно поворачивай ее в сторону. Так, закинута, повернута, - профиль. Рот прикрой, можешь материться мычанием – я пойму. Стоп. Застынь. Нет! Никаких почесать задницу. Руки не сдвигай. Где? Давай я почешу. Здесь? Нет? Здесь? Держи шею. Черт, да такую шею можно продавать на порносайтах наравне с членом. Стоп. Снято. Еще раз. И еще. Пять минут перерыв. Блядь, я убью ее. После… Энергия и безумие Ллойд заразительны. - Второй. Повернись лицом ко мне. Представь, что перед тобой тот, кого ты очень хочешь, но не можешь взять сразу. Неважно, почему. Ты показываешь ему товар лицом. Черт, Брайан, не гримасничай, лица не будет, мне нужно выражение тела. Тела! Так, руки в стороны, ноги… ноги – сам решай… Я знаю, как должен стоять, Сара может больше ничего не говорить. Потому что напротив – Джастин. Испуганный, охуительно смелый Джастин, впервые попавший в лофт. Джастин – девственник, его нельзя испугать, если хочу трахнуть. Первым… Полностью воссоздаю позу, Сара замолкает, обходит вокруг. - Отлично. Замри. Снято. Еще. Еще. Еще. Не слышу, о чем она говорит, - целую Джастина, блядь, сколько лет прошло, а помню каждое движение его губ, тела в ту ночь. Блядская Сара, сбросить бы ее с крыши за то, что бередит… - Третий. Ты помнишь врубелевского Демона? Не очень? Брайан, с ума сойти, ты на ранчо образование получал? Нашла, посмотри. Голова у нас другая, а позу постарайся запомнить. Нет, ты голый, синего на ногах не будет. Садись. На пол, не на ковер, за десять минут ничего не отморозишь. Главное руки в ладонях, плечи и спина как у него и колени чуть шире. Хорошо. Да, ты сидишь ниже, чем он - и что? Теперь берем голову, опускаем на грудь. Ниже, еще ниже и плечи вперед не едут. Можешь коснуться подбородком груди? Ты – демон. Уставший. Но не сломленный. Ты можешь присесть, но не упасть. Ты можешь быть очень злым, убить за своё, за своего. Ты не чудовище, - люди видят тебя таким. Ты одинок и всю жизнь ищешь единственного. Это не про тебя, а про демона, ты ж не он, так? Отлично. Стоп. Снято. Еще раз. Снято. Последний. Можешь одеться. Спасибо тебе, что позволил снять, даже вопреки желанию. Нифига. Сначала я должен выпить. Сара уже за компьютером. - Смотри, фон будет другим. Вот первый, - со спины. Иди сюда. …Она может быть хоть сто раз безумной, но это…, да, это сильно. И я, оказывается, еще ничего себе. Как бы заманить Ллойд в Киннетик? - Брайан, первое фото будет на этом фоне, они в моем веб-альбоме, давай прикинем. Автор работ разрешил использовать, если понадобится. Картинка медленно открывается, - я так же медленно покрываюсь изморозью. Джастин… Через месяц после отъезда он показал мне три работы. Эта первая. Огонь. Все пространство залито языками пламени, -от бледно-желтого до оранжевого и красного. Широкие мазки, тонкие языки, огненная пляска Солнца африканских шаманов, когда на закате под бешеный ритм барабанов племя танцует вокруг огромного, в небо, костра. Танцует до тех пор, пока кто-то не упадет замертво. Огонь Джастина жжет через монитор, врывается в лофт, гудит, какая к дьяволу изморозь, от жара кожа слазит лохмотьями. - Я не хочу. Нет и нет. - Брайан, абстрагируйся от автора картин. Пожалуйста. Это творчество, - не жизнь, не надо смешивать. Ты, с первого фото, будешь стоять лицом к пламени, как снимали, а профиль неузнаваемо размою огнем. Соглашайся. - Собираешься где-то выставлять? - Думаю, это будет первой работой нашего совместного проекта. - Ты не имела права меня использовать. - Может быть. Но последнее слово за тобой и я уверена, оно будет положительным. - Не обольщайся. - Брайан, ты ничего не теряешь и ничего не приобретаешь. И можешь отказаться. Но я очень прошу. - Не уверен, что он обрадуется. - Вы все-равно опосредованно будете пересекаться в жизни. Поэтому не ищи черную кошку в темной комнате, тем более, когда ее там нет. Пожалуйста. - Что там дальше? Чертова Ллойд. Швырнула босыми ногами на разбитое стекло и вещает о пересечениях. Но в чем-то она права, какого хуя я уподобляюсь страусу. Второй снимок, ну конечно - , вторая его картина из тех работ. Раздвинутые двери в спальню, кровать - как на ладони. Синее перемешивается с оранжевым, с белым, - все размыто, пятна цвета, света, сорванной одежды, сцепленных тел. Встает… О, блядь, я же до сих пор без трусов. Иду за халатом, по пути заглядывая в спальню. Пусто. Стерильно. Бесполо. Как в морге. - Ты снят лицом, а спальня, кровать будут за спиной. Брайан, слушаешь? Слушаю, оставь меня в покое, Сара, черт, я же не манекен, которого сколько не бей по яйцам, он не вскрикнет. - Третья… - Я знаю третью. Один вопрос. Какого дьявола ты это затеяла? Заранее планировала? - Конечно. И больницу, и ливень, и то, что он сегодня умрет… - Кто? - Не бери в голову. Поверь, получилось спонтанно. На фоне третьей ты Демон. Чернь и блеск. Джастин хотел попробовать только тремя разными оттенками черного и серебром нарисовать что-то "а-ля скалы". Скалы? Нет. Выжженная земля? Нет. Наверное, так выглядит место, откуда можно, минуя чистилище, сразу попасть в преисподнюю. - Брайан выслушай меня пожалуйста. Вы должны встретиться. Поговорить, распахнуть себя. Молчи. Знаю, скажешь, что… - …Это не твое гребанное дело. Не лезь дальше, уже достаточно вломилась. Нам нечего сказать друг другу, мне нечего сказать ему. Понятно? Тема закрыта. Не нравится – иди на… - Нет, не закрыта. Для тебя она как отсутствие двери. Ты отсюда видишь его видишь через океан, а он тебя. Извини. - Блядь, Сара. Отвали. Хватит. - Себя прости, Брайан. А потом скажи ему. Довольно, Ллойд. Слишком глубоко лезешь, а выковыривать душу по кускам не позволю… - Простить? А ты простила? Помнится, как сегодня утром… Она останавливает меня жестом, встает со стула, снова опускаясь на пол у стены, поджимая колени к груди. - Не простила… Не получается даже попробовать. И это... это для меня страшно. Черт, черт, черт, по-моему, теперь я въехал в нее бульдозером. - Извини… - Нет. Надо с кем-то поговорить. Никогда с тех пор никому не... Ты вызываешь доверие. Надо. Сможешь выслушать? Но, Брайан, это настолько личное, что… - Никто не узнает. Налить? Она кивает, еще больше подбираясь… - Пожалуйста, только не перебивай, пока не закончу. До 14 лет была обычной Руфь Фоер из обычной филадельфийской семьи врача и домохозяйки. Строптивой, спокойной и не очень счастливой. Моя мать… Она рассказывает об одержимости Эстер мужем, ее ненормальной любви к нему, о Мэтью, который не мог иметь детей, но хотел, поэтому убедил Эстер забеременеть от донора спермы. Родилась Руфь и оказалась не нужной ни матери, чей мир был уже заполнен супругом, ни Мэтью, который, получив игрушку, тут же забыл о ней. Сара говорит монотонно, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, - от ее спокойствия жутко. - В 12 лет оставалась внешне мелким мальчиком-подростком, впрочем, как и сейчас. В 12 лет Мэтью впервые изнасиловал меня… как мальчика. Он сказал, это не насилие, раз девственность осталась нетронутой, что для него являлось, видимо, веским аргументом. Было больно. Страшно. Хотелось умереть. Я пошла к матери, но она стала орать, обвинять, мол, наговариваю на отца. Когда пыталась показать ей разрывы, просто вытолкала. Куда было идти с этим? К кому? До 14 лет Мэтью насиловал меня еще 21 раз. Мать знала… Она сама заговорила, мол, Мэтью так воспитывает, я, несмотря ни на что, должна его любить. И никогда, никому не рассказывать, иначе она отправит меня в приют для сумасшедших. Через пять раз мне было все равно, чувствовала себя последней грязью, шарахалась от отражения в зеркале, от людей. Сломалась. Когда Эстер вызвали в школу поговорить об изменениях в моем характере она, не знаю уж как, перевела на домашнее обучение. Соседям поведали, я больна, поэтому учусь дома, не выхожу на улицу. Да к нам-то и не приходил никто, друзей у Эстер не было, вся жизнь только в Мэтью, он встречался за пределами дома. До 14 лет выходила на улицу два раза в месяц под ее присмотром. Приходящему врачу она пела, мол, дочь с рождения странная, еще что-то. Эстер ревновала меня к Мэтью, ревность выливалась в отвращение. Скорее всего, она была психически больной, да такой и осталась, сам сегодня видел. Но не настолько явно, чтобы на это обращали внимание другие, - безумие проявлялось фанатизмом к мужу и ненавистью ко мне. А я была эти два года – мертвой Руфь Фоер, не помню ни одной мысли, ни одного поступка. Провал… Только его за спиной, слова «давай, детка, давай» и мои всхлипы. В 14 лет, не прошла бы сама - не поверила, что такое возможно, но я, в один день - ожила. Как будто в черноте включилась лампочка. Проснулась и поняла, если сегодня не заговорю, то через год имя Руфь Фоер будет на могильной плите. И мне, Брайан, до одури захотелось жить. Пошла в полицию, все рассказала. Дальше – просто. Рыдала, - больше никогда не переступлю порог дома, боюсь встречаться с Эстер и Мэтью без представителей власти. Сменили, по моей настойчивой просьбе, имя на Сару Ллойд, по какой-то там программе поменяли документы, сначала поместили в клинику, потом в реабилитационный центр, позже в приемную семью. Хорошую семью. Эстер и Мэтью не знали о смене имени, это было моим условием, иначе отказывалась давать показания. Мэтью получил двенадцать лет тюрьмы, не задумываюсь, почему именно двенадцать, было два адвоката, но меня сильно не дергали, только осмотрами. Как-то удалось скрыть и от прессы. Эстер прокляла, переехала в город, где сидел муж, жила там, пока Мэтью не освободился. Ты спрашивал о ножах? В 16 лет дико захотела его убить, медленно, пытая, нанося рану за раной, отрезать член и заткнуть ему в задницу. Потом остыла. Не буду рассказывать, как стала фотографировать, где училась, чем занималась, как стала тем, кем стала. Это другая история. Год назад Эстер увидела меня на каком-то газетном снимке и узнала, странно, правда? Пришла на выставку, после которой первый раз обвинила теми словами, которые ты слышал. У Мэтью уже нашли рак, требовались деньги. Я отказала. Она сначала звонила, угрожала, проклинала. Потом перестала, ему стало хуже, требовался постоянный уход. Да, после освобождения они переехали в Питтсбург. Мое вынужденное решение поселиться тут, было вызвано звонком Мэтью и… своей реакцией на него. Он просил о встрече, говоря, что осталось жить немного, просил о прощении, я смеялась, но внутри… внутри стал сверлить какой-то голос «ты должна попробовать… попробовать простить… это твой шанс освободиться… твой шанс найти правильные ответы на вопросы, которые боишься себе задавать… если не попробуешь, то Сары Ллойд не будет… она сгорит…». Внутренний голос – признак надвигающегося безумия. Брайан, я испугалась, не хотела сходить с ума, не хотела снова умирать и приехала в Питтс. Несколько раз приходила в больницу, смотрела на него через стекло, Мэтью знал о приезде со слов Эстер, биомать-то меня не оставляла в покое. Вчера позвонила, сказала, ему осталось не больше суток. Остальное ты знаешь. Я молчу. Как, блядь, как она вообще могла что-то творить – разодранная напополам. Как могла стать тем, кем стала? Как удавалось быть настолько внешне непроницаемой? Как не сорвалась в наркоту? Как научилась быть интересной? Как не озлобилась? И как, блядь, видит в людях то, что они от себя прячут? Кто подсказывает ей нужные слова? - Ты не простила? - Нет. Но какая-то часть меня поверила в искренность раскаяния. Все, Брайан. Занавес. …Мы болтаем до утра. О жизни, городах, работе, фильмах, выпивке, сексе, Гасе. На рассвете, Сара, собираясь, бросает. - Я попробую. Поднимает глаза к потолку: - Ты извращенец и мразь, Мэтью. Но я попробую тебя простить. Не ради тебя - ради себя. И если ты уже наверху, в толпе желающих пробиться на аудиенцию, можешь упомянуть это в своем резюме. Мой голос опережает разум. - Я встречусь с Джастином. И скажу ему то, что должен сказать.