Пятый угол

POV Джастин. Малага-Берлин-Париж-Малага. Март-май 2008. После возвращения из Питтса и попытки забыть, старался жить правильно, по «правилам хорошего тона». Хотел научиться правильно любить Гектора, правильно убить прошлое, правильно контактировать с правильными людьми, правильно рисовать правильными красками, правильно трахаться, правильно улыбаться, принимать участие в правильных выставках. Я так устал от постоянной ноющей боли, особенно после ответа на свои «почему», что принимал эту ровную, плоскую правильность за комфортный отдых, этакий европейский курорт для пенсионеров: все включено, говорят негромко, смеются осторожно, гуляют по часам. Гектор волновался, понимая причину моей заторможенности, и, как сказал однажды, чувствовал затишье перед бурей. Я смеялся, уверяя, бурями наелся до пенсии. Сейчас хочу штиля, легкого бриза, неспешной прогулки по морю в белом костюме на белом катере. Никаких драм. Никаких битв. Никакой острой памяти. Если скажу, что удалось блокировать все, совру. Сны под контроль не попадали, ровно, как и не удавалось контролировать появления лица Брайана во время секса с Гектором. Но я учился с этим жить. В конце концов, ведь переживают люди физическую потерю близких и не сходят с ума. Слова «это конец», выплеснутые из души в небо, стали памятником над нашими отношениями. Можно положить цветы, смахнуть пыль, поплакать, можно рассказать, как прошел день - вернуть нельзя. Оказалось, жить «от и до», бегать только на короткие дистанции и ставить мелко-близкие цели, неплохое развлечение. Например, постараться начать и закончить картину за четыре часа и ни минутой позже. Или сделать кофе за пять минут. Засечь, сколько времени у нас с Гектором уходит на секс, сколько раз он входит в меня, на каком счете я кончаю. Бедный Гектор… Постоянное чувство стыда перед внимательным, любящим бойфрендом толкало на суетливую нарочитую демонстрацию, доказать себе и ему, что люблю… вроде как. Старался чаще прижиматься, соглашался на все предложения, целовал походя, откликался на малейшие ласки и удовлетворял в постели. Только так мог компенсировать самообман. Хотя, почему непременно самообман? Гектор мне дорог, нужен, с ним спокойно и тепло, не надо никуда спешить, не надо ни в чем себя убеждать, догонять, перегонять, искать слова, не надо лавировать между тем, что он произносит и что на самом деле думает. Ночью, после траха, говорил себе: "Гектор и есть мой дом, моя гармония, моя половина". И пусть такой любви, которую я пережил… пережил? – не будет, пусть не трясет от одной мысли о руках, губах, родинках, пусть буква «Г» просто буква, в то время как «Б» - имя, ну и что. Будет другая. Пусть… Цвет, вкус и запах природы зависят от времени года, но каждое из них красиво своими оттенками, своим послевкусием и флёром. Можно любить лето, а самые трепетные воспоминания связывать с зимой; или, страдая от распутицы, мечтать вернуться в нее, потому что грязь под ногами – фрагмент безумного поцелуя. Для моего испанца выбрал «любовь»-межсезонье: стыки помогали размыть конкретные ассоциации: «как той зимой», «как той осенью». А еще межсезонье не имеет границ, ведь календарные даты никогда не совпадают с реальными, оставляя пространство для маневра: «это было хоть и со снегом, но еще осенью, поэтому не считается». Я хотел полюбить Гектора честно, не заталкивая себя в «рамки понятия». Хотел искренности, а не красивого искусственного кристалла, выращенного из чувства благодарности, замещения объекта, внутреннего одиночества, усталости, желания покоя и боли от прикосновения к «тому Джастину». Гектор заслуживал честности, а я… я заслуживал быть любимым. Чтобы привычка, через мою натуру, определила характер наших отношений, переходящий в долгую общую судьбу. Как-то Брайан в Нью-Йорке, мимоходом, в процессе чистки зубов сказал: «Судьба того, кто с детства привык прятаться, всегда скрывать себя и скрываться от других. Если только не встретится ненормальный, который не побоится насильно вытащить из темного угла и поставить под солнце». Слова были в пространство, не мне, скорее себе. Но до конца жизни буду помнить, как давился комом в горле от внезапной откровенности. Не Гектор втягивал в свой образ жизни, я сам сознательно ввинчивался в него, правильно, размеренно. Мендоза не диктовал, не критиковал, не учил, не корректировал, не направлял – он был рядом. Подставлял руки, когда чувствовал, что я могу сорваться. Раздвигал мое пространство, когда видел усталость от контактов. Обкалывал антисептиком, когда понимал, - ссадины воспаляются. Ждал, надеялся, верил. Возился нежно и терпеливо, любил глубоко и естественно и все время боялся моего возможного ухода. Боялся до паники и ярости. Ревность его была направлена только на одного человека и только он вызывал у испанца ледяную злость в глазах. С таким взглядом инквизиторы посылали на костер, а его предок конкистадо́р, наверное, резал индейцев. Но Брайана больше нет, он сизый всполох и Гектору нечего было беспокоиться. Как я думал… Почему не уходил от него? банальная причина, отсутствие сил и желания. Все так и текло, как неподвижная река в пейзаже, -красиво и предсказуемо. Не знаю, какие высшие силы и на каких условиях вступили в сговор с моим подсознанием, но я смог перестать метаться. …Пока не увидел сон… …Пока не трахнул Хосе… …Пока не прикормил беса… Сон был стандартно-мрачным, кому хоть раз в жизни не снилось подобное? Коротким, бесцветным и скучным. Меня хоронили. Толпа родственников, новых-старых друзей, еще кого-то откровенно тяготилась мероприятием: зевали, поглядывая на часы, болтали по телефону, посмеивались. Из гроба уловил нелепый разговор Эммета и Дэниэля Шорта. - Долго они тянули с похоронами, Тейлор уже лет десять, как умер? - А что вы хотите? Мендоза приказал заморозить, отнес в подвал, сделал из мертвого Тейлора алтарь. - А где Мендоза? - Рассыпался в прах. - Как предсказуемо… Хотя Тейлор и до физической смерти уже был неживой, а Мендоза пыльным прахом. Прорезая толпу к гробу подходит Бог. Мой личный Бог. Красивый. Уверенный. Мощный. Живой. Целует в лоб, его губы прожигают в мертвом теле огненную дыру, глаза усмехаются. - Прощай, Джастин. Каждому своё. Я живу – жизнью. Проснулся от ужаса, бессилия и злости, с криком «нет, нет, нет, это не я, хочу жить… хочу жить… пошел на хуй…» Перепуганный Гектор хлопотал, успокаивал, обнимал, совал успокоительное, а я отталкивал его руки, - руки праха. Не соображая где, кто, откуда, почему, горел одним желанием, - жить! Не быть мертвым - живя. Не стать алтарем. А потом трахнул Хосе, помощника Гектора по хозяйству. Не задумываясь, походя, зажал в углу, стал целовать, нападать, развернул, нагнул, отработал. Без чувств, без сожалений, без слов. И, с той же силой, с какой учился существовать по правилам «хорошего тона», сейчас захотел жить по - своим: эгоистичным, не соотнесенным с правилами Гектора, без обязательств. Если Мендоза любит меня, а я никак не могу полюбить его, искренне, а не суррогатно, пусть это будет его проблема, не моя. Ни извинений, ни сожалений. Мои ли это правила? Да мои! Не подражание Брайану, а одобрение их и принятие! Спасибо, Кинни. - Джастин, какого беса ты прикормил? - Не выбирал, Гектор, кто первый пришел. - Ангел мой, что происходит? Не скрывай ничего. Ты с кем-то разговаривал? С ним! Что он сказал? - Блядь, Гектор, его нет, достало, что любые мои изменения ты связываешь с Брайаном. Это не я, а ты не даешь прошлому убраться из нашего дома, ты боишься его и приманиваешь страхом. - Да, я боюсь. Он дьявол, он искуситель, он делает то, что захочет, плюя на чувства других. - А ты хотел бы быть таким, Гектор? - Нет. Есть определенные правила поведения, правила взаимоотношений, чувство долга. Любовь… Если любишь, то не можешь жить только своими желаниями, удовлетворять только свои потребности. А я люблю тебя, ангел, люблю так, как никто никогда больше и, поверь, как никого никогда раньше. Джастин, пожалуйста, если тебе надо переменить обстановку, только скажи. К черту этот вернисаж в Берлине, к дьяволу бал в Париже, уедем куда хочешь, в любое место, на любое время. Только не отдаляйся от меня, не прячься, не заставляй страдать. - Все хорошо. Я хочу жить, Гектор. Но по каким принципам, законам, правилам, не знаю. Если тебе трудно это принять, давай объяснимся сейчас и… - О Боже, Джастин, как ты только мог подумать. Я постараюсь принять, понять. Только не уходи… В Берлине и Париже было весело. Я клеил парней чуть ли не на глазах у Гектора, трахался в любом туалете, матерился о членах при членах «лучших аристократических домов Европы», приходил на «ужин в смокингах» в джинсах и кожаной жилетке. Я заставлял Гектора краснеть за меня и страдать. Но только веселился, - прикормленный бес притащил на хлебное место братьев. Мне нравилось утрировать «правила Брайана», доводя некоторые из них до абсурда и никакое экстази не могло вызвать большую эйфорию. Оказывается, стать бессердечным эгоистом не сложнее, чем быть преданным бойфрендом. Забить на чувство вины перед всепрощающим Гектором легче, чем каждый день старательно убеждать себя в любви к нему. Не извиняться, не сожалеть, не оглядываться, жить принципом «есть я, а есть все остальные», проще, чем задавать себе неудобные вопросы. На хуй вопросы! На хуй чувство вины! И на хуй меня алтарь и меня живой труп! На очередное "почему один какой-то нелепый сон разом перечеркнул всю "правильную жизнь", развернул на 180 градусов, поменял отношение к Гектору и вытащил наружу черноту" ответ был готов еще до окончания вопроса. Потому что я живу не своей жизнью. Потому что я не хочу больше быть жертвой, ни как "оставленное Солнышко", даже при осознании своей вины в случившимся, ни как жертвенник Гектора. Потому что я насильно замазывал белой краской темень и ржавчину, которыми пропиталась душа, а сон ножом сорвал покрытие. Потому что я хотел отомстить, не важно кому, не важно как. Себе, влезая в маску "плохого мальчика", за то, что не могу забыть его. Брайану, гиперболизируя и даже искажая его прошлый образ жизни, за то, что он посмел уйти. Гектору... Гектору за то, что он не Брайан. Подобное должно было лопнуть со свистом. - Джастин, я советовался с психоаналитиком и он считает, у тебя посттравматический стресс. Так бывает, когда сильная душевная боль проявляется не сразу, а через год-два, выплескиваясь подобным поведением. Отрицание всего мира, себя, самоистязание, толкающее на безумство. - Гектор, перестань. Психоаналитики могут подвести базу подо что угодно, для них легко связать обычное ковыряние в ухе с желанием анального секса. Мне не больно. Это не протест. Не мазохизм. Это, Гектор, моя жизнь. И если сейчас она нравится такой, значит, буду жить ею. Не пытайся загнать снова в какие-то рамки, - бесполезно. Я чуть не стал живым покойником, от которого вот-вот могло начаться зловоние. - Ангел, что ты несешь? Ты прекрасный художник, мастер, талант, глубокий и образованный человек с сильным, неординарным характером. Ты красив и сексуален. Ты перенес душевную травму и не сломался. Джастин, опомнись. Я смеюсь, как же он прав… - Гектор, я устал быть таким, как ты меня представляешь. Словно водить воском по белому листу, знаешь, что конкретно нарисовал, но ничего не видно. - Хорошо-хорошо, успокойся. Я люблю тебя, люблю любого. Пусть это будет временным помешательством, скоро надоест и ты станешь прежним Джастином. А пока, может быть, есть смысл лечь на пару месяцев в специализированную клинику? Представляю себя, рисующего пальцами облака и лошадок на сеансе групповой живописи среди психов. Это не я, это Гектор сошел с ума, предлагая подобное. Отхожу к столу, присаживаюсь на угол, откидывая голову и складывая руки на груди. Через губы пробегает усмешка. Гектор резко меняется, из эмоционально-розового становится нервно-серым, бросается ко мне, отдирает руки от груди. -Нет, не делай так и отойди от стола. Да убери же ты эту усмешку, встань. Не смей стоять и смотреть как он, не смей. -Кто – он? Гектор осекается, подбирает слова, - зачем? – все и так понятно. -Брайан, да? Гектор, я так и не спросил, что он сказал в Питтсбурге? И зачем ты туда летал? Он отвечает глухо, осторожно. - Ты не отпускал его, а я страдал. Подумал, если попрошу его снова… О, дева Мария, что несу. Со стоном закрывает лицо руками, почти падая на диван. Я медленно повторяю. - «если попрошу его снова…» О чем, Гектор? И почему снова? Отвечай, блядь, отвечай, чего я не знаю! Он подходит, хочет взять за руки, но я вырываюсь. - Ангел мой, буду говорить как в дешевых романах, но, увидев тебя, понял, это любовь с первого взгляда. Убивала мысль, что ты можешь исчезнуть, уйти, не быть со мной. Но ты любил его. А он… Джастин, он ведь никогда не любил тебя так, как я. Не был готов отдать всего себя ради твоего счастья, подарить тебе все, что ты захочешь, исполнять все твои желания. Гектор уже кричит. - Ты был не нужен… Он уже распрощался, но важно было знать, что ты не пропадешь. Замолкает, отворачивается, приближаю свое лицо к его, выдыхаю: - И? Он хватает меня за плечи, но я сбрасываю руки, снова сажусь на угол стола. - И я… я попросил его… Я будто смотрю спектакль: вот, взъерошенный, испуганный Гектор объясняет необъяснимое Джастину, но в словах не Брайан, кто-то переодетый им, имитация Кинни. - О чем попросил? - Игра… Он, мой ангел, придумал и осуществил игру, где был кукловодом, а я и ты марионетками. Да, я знал, но ради любви согласился на унижение и был вынужден подчиниться требованию, - не говорить ничего тебе. Гектор медленно рассказывает, выплевывая имя Брайана как желчь. Ненависть и… черт, зависть к Брайану в каждом звуке. И страх перед ним. И еще что-то мельтешит в глазах, стыд? воспоминания о нем, как о... Блядь, это же Брайан. Перебиваю. - Ты трахался с ним? Он бегает по комнате, ломая руки и крича на тон выше своего обычного голоса. - Нет, нет. Не трахался, что за чушь выдумал. Только разговаривали... Гектор старается быть убедительным, контролировать себя, но мне не нужны слова в качестве доказательства, - я знаю Брайана. - Все равно, что скажешь, - я знаю ответ. Он орет так, что багровеет лицо. - Нет, ты ничего не знаешь. Я не трахался. - Знаю, и давай закроем тему, Гектор. На мое решение ваш трах не влияет. - Какое решение? Что ты придумал? Хочешь знать? Да? Хорошо, пусть так, я скажу. Он был дьяволом, Джастин. Он и есть дьявол. Искушал, соблазнил, лишил воли, возможности сопротивляться, парализовал, первый раз, первый раз в жизни я не смог противиться, хотя ненавидел. Только раз, только раз было. Это мое проклятие и вина перед тобой. Джастин, я люблю тебя, прости, прости… Представляю Брайана и Гектора и спрашиваю голосом беса. - Стоя? Он трахнул тебя стоя? - Дева Мария, да какая разница. Ты не услышал меня? Он подмял, хохотал в лицо, упивался моей слабостью… Представляю, как Брайан, с усмешкой, жестко и сильно трахает Гектора. - Значит лицом, да, это в его стиле. - Я не виноват… - Да. Хорошо, что узнал. Плохо, что не до поездки в Питтсбург. Ты должен был рассказать… - И потерять тебя... - Я ухожу… - Нет, нет, нет. Хватает за руки, пытаясь завалить на диван, прижимает коленями, телом, головой. Вырываюсь, сильно отпихивая, но Гектор бросается снова. - Нет. - Да. Давно должен был.Ты хороший человек, оправдания "ради любви", наверное, чего-то стоят. Но, после всего, в самом деле думаешь мы можем быть вместе? - Я же прощаю тебе всё! - Это разные вещи, нет ни сил, ни желания объяснять различие. Я за многое тебе обязан: поддержку, спасение, внимание... Спасибо Гектор. Но всё кончено. - Не уходи… - Прощай. - Я все равно найду тебя… Джастин, только не к нему, не пробуй сначала, не возвращайся туда. Останься в Европе, если ты попадешь в Штаты, путь пройдет через Питтсбург. - Подумаю. Возможно зацеплюсь в Европе, но не в Испании. Последние слова Гектора, перед тем, как выхожу из комнаты. - Верну. …Если у души есть дно, то свое я вижу сейчас: блестящее, графитное, ледяное. На нем прыгает и строит рожицы уродливый черненький бес. Пойдем, друг… Давно должен был уйти, не дожидаясь повода, не заставляя Гектора унижаться передо мной и не унижая его при других. Но лучше позже чем... Полученная информация о Мендозе и Кинни осела в научно-познавательном сегменте мозга, присутствуя, но не растекаясь по извилинам. Наверное, для осознания нужно время... А пока я дико хотел трахаться...