Пятый угол

POV Джастин. Нью-Йорк. январь-февраль 2009 Два месяца. …И я должен буду что-то сказать Брайану. Что? До сих пор не понимаю, на каких ресурсах продержался эти месяцы, еженедельно бросаясь покупал билет на ближайший рейс до Питтсбурга и сдавая его. Боялся. Прилететь к нему и… что? Ответа нет. Зато превращение в ярого поклонника Леопольда фон Захер-Мазоха шло полным ходом, я как иллюстрация определения «у мазохистски ориентированной личности выраженная тенденция к психологическому самоистязанию». Да еще и сознание раздваивается. Бешусь, но ничего не могу поделать, одна половина меня яростно стремится в него, к нему, а вторая ожесточенно колет «Ты уверен, что полностью доверяешь? Не боишься повторения «не люблю»? Сентенции о всяких там утраченных осколках и желании разобраться самому сейчас кажется нелепыми, но не отпускают, не забываются. Червоточина внутри зудит, зудит… Перемещение слагаемых суммы не изменит и, несмотря на колонию грызунов внутри, должен разобраться сам, понять, могу ли доверять, верить, не оглядываться, забыть. Через пару дней после встречи с Брайаном меня нашел Гектор, умолял вернуться, раскаивался, клялся в любви, обещал, соблазнял. Старался успокоить его, испытывая искреннее сочувствие, но, при этом недоумевая, что могло держать около него столько времени. Удалось убедить сеньора, расстаться достойно – это самое большее, что мы можем сейчас друг для друга сделать, ибо я не вернусь никогда, жизнь вывернулась очередным зигзагом и вернула в точку начала: Нью-Йорк. Он понял… Когда оставалось четыре месяца. Отодвигал как можно дальше сухой анализ причин, вытаскивание мотивов, оценку и разбор последствий, которые, помимо эмоций, тоже определяли бы окончательное решение. Думал о нем только слуховыми галлюцинациями, зрительными образами и ассоциациями. Время шло, не общался с прежними знакомыми, не строил планов. Только с Сарой начали совместный проект. Сегодня два месяца. И до сих пор не вижу ни одного ответа, кроме снов, в которых всегда – только Брайан. Не мы, - он. В Вавилоне. В кафе Либерти. В центре геев и лесбиянок. Брайан спящий и Брайан бегающий. Голый, одетый, сильный, надтреснутый, нежный, резкий, горячий, тягучий, острый, ломкий, растрепанный, призрачный, провокационный, собранный, раздраженный, умиротворенный. Смотрит, идет, ест, чистит зубы, улыбается, ерничает, проводит презентацию. Я словно внутри куба, а он мелькает на всех шести поверхностях. Кино… длинный фильм про нашу жизнь под повтор моего комментария: «Когда тебя не стало рядом - ты стал везде». Хочу его - но не могу допрыгнуть. Хочу в себе – но не могу дотронуться. Хочу сказать – но не слышу слов. Хочу вернуться – но не могу довериться. Блядь, почему я не могу жить проще, забить на все, послать к черту идиотское, дешево-пафосное драматическое амплуа, вернуться к нему без ответов, без сомнений. Сара… Да, возможно, поступил как «хныкающий педик», но после ее рассказа о встречах с Брайаном в Питтсе: «Иногда болтали за бокалом и джойнтом, про жизнь и искусство», я рассказал ей о Берлине, его приезде и своем решении. Мы много времени проводили вместе, готовя проект и, хотя, некоторых тем не касались, были достаточно откровенны. Сара выражений не подбирает. - Заранее приношу извинения за резкость и, возможно, бестактность. Если слишком задену – оборви. Ты мечешься как суслик, Джастин, мелко и бестолково. Остановись, прости его. Да, да. Убеждаешь себя, простил, мол, но нет, иначе бы так не корежило. Хорошо, он натворил, пофиг причину, главное, что понял и пришел. Тебе нравится тыкать пальчиком себе в ранку? Ищешь ответы? Джастин, позволь не рассказывать подробности, но недавно прошла через нечто подобное, когда от ответов самому себе зависит будущее. Но для этого надо перестать прятаться, опять же, от себя самого. А ты как страус с головой в песке и задницей наружу. Не можешь однозначно верить? А ты пробовал? Или заранее вынес вердикт? Хочешь жить один? Если в самом деле, то поступай честно, оставь его в покое. Обруби короткий поводок, который, не забывай, Брайан в любой момент может сбросить сам, потому как Кинни на привязи – это квадратный трехчлен. Позвони ему и иди дальше один. Метафора. То, что между вами произошло, - омертвевшая ткань. Либо отсекай, либо жди гангрены. И повторяюсь. Насколько я поняла, его нельзя гнуть до бесконечности, даже после «прости», несмотря на кажущуюся гибкость, он, в момент, в секунду, снова сломает ваши недоотношения с треском. Чтобы помочь тебе с выбором. Сожрет себя, вырежет ремни из спины, но выдернет все, что было. Это будет окончательный финал. Если ты подсознательно желаешь конца – скажи. Ему, себе, не важно. У тебя осталось два месяца, соберись уже наконец. Я понимал каждое ее слово, принимал правоту, не перебивал, не останавливал, был в чем-то благодарен за подсказки, но злился и негодовал, - Сара не имела никакого права так со мной разговаривать, ввинчиваться не в свое, препарировать, раскладывать, учить и, самое главное, лезть в душу. Поэтому с нетерпением ожидал завершения проекта. Это моя жизнь. Мои вопросы и мои ответы. Полтора месяца. За неделю до открытия выставки она принесла три фотокартины, не открывая упаковку, сказала, что снимала еще до моего приезда в Нью-Йорк из Европы. «Джастин, просто смотри, это не посыл». …Лица нет, но мне оно не нужно, узнать Брайана могу по одной-единственной, любой линии тела. Он стоит лицом к моему пламени: бесконечная шея, бесконечная спина, - гордость и вызов, плевать он хотел на огонь, на то, что обнажен перед ним. Стоит замерев, но каждая мышца готова, если потребуется, бросить себя в пекло, не в жертвенное пламя - в очищающий огонь. Хочу встать заслоном между ним и красно-оранжевыми языками: «Нет, Брайан, нет, не надо, так - не надо». …«…Уходишь или остаешься… Кончаешь, а потом уходишь...». Я остаюсь. Первый раз целовал мужские губы, его губы, неумело, неловко, тоже катарсис, - освобождение моей сущности от сомнений, колебаний. Первый раз меня целовали мужские губы, его губы, сильно, настойчиво, доводя до умоисступления. Маленький Джастин Тейлор был в руках бога, моего бога. Лица нет, но тело, открытое, соблазняющее, тянет, зовет, приковывает. Глажу его, фотографического, пальцем: «Я давно прикован, Брайан, цепи не рвались. Но дай мне время». …Опущенная голова, руки на согнутых коленях, - его энергетика бьет током сквозь мои черно-серебристые скалы. Что-то знакомое в позе, точно, «Демон» Врубеля. Но Брайан не демон. Он просто устал и пришел сюда, где нет сочувствующих и жалеющих, сделать вдох-выдох. И даже сидя, склонившись, все равно наверху. Закованная внутри сущность: он умеет укрыть так, как никто; он может бесстрастно растоптать за своё, за своих; он знает, что такое боль; он способен заблуждаться и ошибаться, бить и утешать, жертвовать и красть, падать и подниматься; он умеет любить. Живой человек - не идол, не супергерой, не картина. Знаю следующие работы проекта. Открываю сайт с фотографиями Сары: эта, эта и вот эта. Отлично. Брайан не увидит, потому что на выставку не приедет. Ничего. Потом. Месяц. Живу с ним, сплю с ним, слышу его – и не знаю, что делать дальше. Боюсь. Люблю и боюсь: снова верить больше, чем самому себе и, вдруг, вдруг, вдруг, начать сомневаться. Не хочу попытки, частей от целого, микротрещин, мыслей «а правда ли». Или все - или ничего. POV Брайан. Питтсбург – Нью-Йорк. Февраль 2009 Сегодня открытие выставки этого совместного проекта и искушение увидеть его было столь велико, что билет Питтсбург – Нью-Йорк прожигал карман. Потребовалось долго заталкивать желание в коробку с надписью «нет, я обещал», заливая выпивкой и закуривая травой. О выставке будет в интернете, может, даже сюжет в новостях: смотреть нельзя, искать нельзя, думать нельзя. Из полугода и месяц – остался месяц. И я устал ждать. Раздражался на себя, уставшего ждать, и злился на него, заставляющего это делать. Маска прирастала к коже. Я ведь мистер эгоистичная безмятежность, большой босс и легендарный гей-трах Питтсбурга. Купил билет в Париж, Гас, услышав, что я прилетаю на выходные, завопил на манер боевого крика команчей. Гас, я тоже очень соскучился. Уикэнд пролетел как минута, ревизия отношений Сэма и Линдси подтвердила их, пока во всяком случае, надежность. Гас был веселым, довольным, болтливым, Линдси благодарной, Сэм доброжелательным. Так, на время можно ослабить этот узел, особенно, когда другой завязывается мокрым морским. Сара не оставляет попыток заманить меня в галерею: «Брайан, черт возьми, неужели не интересно. Кинни, там есть вещи, его вещи, которые ты должен увидеть». Не хочу. Ллойд затихла на несколько дней. Потом позвонила: «Брайан, понимаю, занят. Но ты мне нужен в Нью-Йорке. Нет, не выставка, личная просьба. Буду твоей должницей, проси, что захочешь…Срочно, сегодня ночью. Позвони, как подъедешь к дому». Предупредив еще раз, что если она таким образом хочет заманить в гребанную галерею, наша договоренность расторгается и я вычеркиваю отовсюду имя Ллойд, оседлал Корвет. Мягким ты стал, Кинни и податливым, подрастерял категоричность. Стал позволять, черт возьми, что ты стал позволять делать с собой? Один засранец диктует условия, другая – пытается манипулировать. Заебали все. Всё заебало. К дьяволу, превращать себя в жующего сопли маменькиного педика – не позволю. Подъезжаю к дому Сары распаленным до желания послать на хуй и Джастина, и ее, и их проект и свою жизнь. Сара забирается в машину, моментально считывая мое настроение, молча сует в руку ключи. - Маршрут помнишь? Туда же, где мы впервые познакомились. Ключи от зала, охранник знает, что ночью подъедут. - Я предупреждал Сара… - Помню. Готова рискнуть. -Зачем тебе это? Кто он, я тебе? - Никто. Хочу помочь, как могу… -Иди к черту, тебя просят о помощи? Какая нахуй помощь? Романтики не хватает? Или мессией себя вообразила? Блядь, психоаналитик недоделанная… - Знаешь, редко, кто умеет так сексуально материться. Швыряю ключи ей на колени, прошу выметываться и никогда, никогда больше не звонить, не появляться. Она усмехается, кладет ключи между сиденьями, выходит, я срываюсь с места. …Наматывая круги, раскачивая в себе маховик «все достали», проклиная Ллойд, - подъезжаю к галерее. И выхожу из машины. Блядь, что за злокачественная мерзость, хуже раковой клетки, пытается нокаутировать разум, заставляя думать подсознанием? Работы, по две, висят рядом: фотография меня глазами Ллойд и рисунок меня глазами Джастина. …Перед огнем себя уже видел. Его рисунок сильнее, размашистее и очень, очень личный, будто бы Джастин рисовал мне одному. До самого края фотографии - поле потертых крыш разной высоты, с отколотой черепицей, торчащими трубами... Цвет - стилизация под снимки конца 19 века. И я, нарисованный, поза точно как во время съемок в лофте: обнаженный, спина обхвачена руками, лицо, не смазанное, прорисованное - поднято в профиль. Стою почти на краю крыши, смотря вверх. Черт возьми, Джастин, что ты хотел сказать? Куда отправил? К чему готовишь? …Снова край-обрыв вниз. Где она могла снять? Гора, разломанная под прямым углом, а напротив, как в детском рисунке, из-за горизонта в белое небо поднимается желто-оранжевое солнце. Я изображен штрих-графикой: голый по пояс на самом краю обрыва, руки раскинуты как на фотографии в лофте и как в первую нашу с ним ночь. Неясно, что это: вызов или попытка удержать баланс, нарочитая демонстрация или случайная открытость. В нарисованных глазах смесь желания, осторожности, призыва. Он это видел тогда? …Прямое пустое шоссе уходит в даль, черно-серые тучи стелятся буквально над ним, посередине изображен мистер Кинни задницей на асфальте, со скрещенными в лодыжках ногами, откинутый назад с упором на руки. Не Врубель: глаза не опущены, в них усталость и отрешенность. Он увидел меня не побежденным, не тоскующим, - взявшим передышку перед новым рывком. Джастин, чего ты от меня хочешь? Или ты понял, что я устал ждать. Выполню договоренность, сдержу обещание, - до последнего дня, потому что понимаю тебя. Но только до последнего. Потом – рывок. Спасибо, Сара. Ты права, должен был увидеть. Предупреждение отменяется.