Жупел

Это ощущение, как будто в плену чьих-то наблюдений, чувство, что сковали невидимыми цепями – не отпускают. Молниеносно выдернув и второй наушник из уха, заставляя музыку замолкать, Сакура вскочила с кровати, цепляясь за сползшее одеяло и чуть не приземляясь на пол. Нервно кусая внутреннюю сторону щеки, чувствуя пробивший тело озноб, затаив дыхание, чтобы ненароком не наделать шума, она в упор смотрела на то место, откуда, как ей показалось, на нее глядел кто-то. Но то место, дверной проем, пустовало, не представляя собой ничего пугающего и сверхъестественного, кроме затягивающей темноты, что скрывалась за дверью. И лишь легкий отблеск света, отскакивающий от лампочки, которая горела где-то в коридоре, давала мнимую защищенность. Удушающая тишина сдавила горло, высасывая весь воздух из легких, что Сакура в безумстве заметалась по комнате в поисках включателя; и как только рука коснулась его пластмассовой оправы, свет на секунду вспыхнул, озаряя комнату, но резко потух, с характерным звуком сгорающей лампочки. Это напугало сильнее. Она больше не могла оставаться в этих сковывающих стенах. Несмотря на безумно мечущееся сердце в груди, она помчалась к выходу, кинулась к странно скрипучим лестницам. Шаг за шагом, двигаясь навстречу темноте, что пуляла по сознанию и заставляла содрогаться каждый раз, когда ей чудилось, что там, в этой пучине непроглядной тьмы кто-то есть. Внизу ни намека на звук, лишь одно ее тяжелое дыхание и неприятный скрип под ногами, что остро резали слух. Нехватка кислорода плачевно сказывалась на ее нервно взвинченном состоянии. В какой-то момент она отчаянно возжелала броситься обратно наверх, проскочить в комнату Саске. И плевать, что он запретил. Плевать, что он странный в последнее время и особого доверия не вызывает, и на всякие предрассудки вместе с предостережениями со стороны оного. Ей было так страшно в эту секунду, что она, несомненно, закричала бы, если параноидный мозг не верещал, что это привлечет внимание возможного монстра. Она не будет так бояться, если рядом будет Саске, если даже он не хочет, чтобы она была рядом. Просто быть близко и понимать, что кроме нее есть еще человек, такой же, живой, и тоже боящийся. Должно быть, сейчас он лежал у себя в комнате, спокойно спал в постели, или размышлял, предаваясь только ему известным мечтаниям и думам. А возможно его вообще не было дома. Возможно она совсем одна здесь. Замерев на последней ступеньке, а затем и переступив через нее, она снова остановилась. Прислушиваясь. Вслушиваясь в каждый шорох, словно шептавший, что ее гребаное любопытство сулит ей только больший страх. В эту секунду как по щелчку в сознании воссоздалась картина, которая мелькнула перед ее взором совсем недавно, прежде чем напуганная она сбежала вниз. Она видела его открытую дверь. Видела, как темнота прокрадывается и в его обитель. Тяжело сглотнув, чтобы не закричать от подступающего сумасшествия, чтобы не сорваться, чтобы не сойти с ума, она лихорадочно сжимала руки в кулаки. Ей следовало что-нибудь сделать, чтобы понять, что сходить с ума нет причин. Уяснить, что это ее перегруженный мозг рисует излишки буйной паранойи. И только еще одна секунда понадобилась Сакуре, чтобы снова броситься к стене в поисках включателя, на грани рефлексов. Нервозно шаря по стене ладонями в поисках этого чертового включателя, она, наконец, нашла его, резко ткнув по кнопке. Свет озарил темноту, а она зажмурилась от неприязненной яркости, щепающей глаза. И резко распахнув их, уставилась в не зашторенное окно. Взор сам обратился к стеклу, принуждая ее стоять и смотреть. Вот тьму за окном. Зачарованная густой бездной, она могла различать причудливые узоры на нем. Словно издалека танцующие белые огоньки, которые кружились, закручивались, то отдаляясь друг от друга, то приближаясь, создавая хаос, то снова заманивая в свой серебристый огонек. Они, эти огоньки, преобразовывались в закорючки, в странные знаки, отдаленно напоминающие буквы. Затем опять нарушали строй, исчезая, превращаясь обратно в черноту. Сакура склонила голову набок, ожидая, что огоньки вернутся и начнут снова плясать чудной танец. Завороженно наблюдая что-то приближающееся за вспотевшим, наверное, от ее частого дыхания, стеклом, ощущая, как руки немеют, как ноги наваливаются свинцом, чувствуя, что тело не подчиняется, так и стояла. Да и двигаться не хотелось. Бездействовала, несвойственным ей интересом глядела, как реальность за окном приобретает новые формы. Только теперь… холод пополз по коже, окончательно сковав замёрзший разум. Губы онемели, руки начали трястись, когда на нее уставились чьи-то глаза, желтые глаза. Хищные глаза. Бездумными и быстрыми движениями кинувшись к окну, ощущая, как ее пожирает взор непонятного существа, Сакура резким движением задвинула шторы, и так целую минуту шокировано смотрела на белый занавес, пытаясь связно мыслить. Округлившимися глазами глядя на белый цвет, за которым скрывалось чудище из ее кошмаров; задыхаясь от охватившего страха. ** Саске ощущал холод, хотя давно не чувствовал такой мерзлоты, наверное, с тех пор, как с ним начали происходить странные и непонятные вещи, с тех пор, как он последний раз принимал эти якобы таблетки. Психотропные. Тоже якобы. Галлюциногенные. Быть может, они и были. А Наруто – дерьмо – все подстроил. Он мог. Теперь Саске не будет ему доверять. Ни за что. Однако чтобы он не выдумывал, он до сих пор находился в некой прострации, пытаясь понять, что же задумал Узумаки. И что с ним случилось, что он вдруг сорвался с цепи, ведя себя странно, неподобающе собственному поведению. И это злило младшего Учиха. Нет. Бесило. Он всегда ненавидел находиться в неведении, его убивало то, что он не знает, или не может понять того, что знали и понимали другие. Особенно такие слабоумные, как Узумаки. Он перевернулся на другой бок. Саске не пытался уснуть, потому что знал – уснуть все равно не получится. Потому что он никогда не спал, когда ощущал через тонкую стену чужое дыхание, ее дыхание. Хотя абсурдность данного показателя зашкаливала, и он физически не мог слышать или ощущать ее дыхания через стену, как и чувствовать запах ее тепла. И он уже не считал себя ненормальным, казалось, выжили из ума все окружавшие его. И привычка разговаривать с самим собой, то есть, с тем, что сидит у него в голове – это все вина тех, кто его окружает. Ему даже начало казаться, что это заговор против него, и это они виноваты, что голос внутри не замолкает, постоянно болтая и нервируя. «Ну, хватит, ты уже заколебал со своими извилинами! Не думай, ты мне мешаешь спать!» Вот так нытик, этот голос. Спать, значит, ему мешает. Саске бы назло ему стал больше думать. Ведь не в его компетенции, потыкать какому-то гендерному бесполому черту, что сидит в голове. - Ха, надо было соседей бесшумных выбирать, - ответил он. «Ты это сейчас про своих тараканов? Так вот, знай, они у тебя слегка придурковатые. Знаешь, они такие черные, у них есть глазки, тоже такие черные-черные, как смоляные угли. Я смотрю, ты и деток на себя похожих делаешь!» - Не мели чепуху, - недовольно буркнул Саске, - это не мои детки, это все ты придумал. У меня в голове никто не живёт, кроме моих мозгов. «А как же. Вон, поэтому ты сам с собой разговариваешь, скажу вот что: иди-ка ты, сестру свою проведай, уж больно на тебя смотреть, весь извёлся, весь озадаченный. И твои мозги атрофировались, теперь ты не способен нормально воспринимать информацию, ты, как личность, деградируешь. Вот и результат – совсем думаешь, как умалишённый. Знал бы старый Саске, во что превратится в будущем». - Да иди ты, - недовольным тоном он тем же отвечал. Саске негодовал, не довольствовал, что им снова помыкают как последним олухом. Только… в голове что-то опять щелкало, проясняя ситуацию, возвращая ему сознание, которое в конец притупилось. Почти в конец прекратило существовать. Самообладание возвращалось, а голос затухал, давая понять, что сейчас он как никогда был близок к тому, чтобы окончательно и бесповоротно сойти с ума. Иначе это ненормально – столь беззаботно и бесстрастно отвечать на вопросы, разговаривать с тем, что существовать вообще не должно. Понимая, осознавая, предаваясь нахлынувшему отчаянию и безысходности, Саске вскочил на ноги, немного нетрезвыми шагами направляясь к выходу. К свету. Протягивая руки, пытаясь схватиться за этот ускользающий свет, как за спасительную верёвку. Он тянулся к этому лучу, хотел взять в охапку, прочувствовать, ощутить, объять и раствориться, но тьма тянула назад. Она засасывала, поглощала, и казалось, что никогда не отпустит из своих стальных тисок. Тьма была вязкая, густая, пыжащаяся силами, коих Саске не видывал. Задыхаясь в этой тесноте, он бросился к двери, словно опьянённый хватаясь за стену, чтобы не упасть. Знакомое чувство. Безысходность и волна отчаяния почти затапливали все его сознание, он по-прежнему тянулся к чему-то светлому, и ему казалось, что это светлое находится совсем рядом. Он сильно нуждался в этом нечто. Которое, быть может, находилось совсем рядом, совсем-совсем. За тонкой стеной, в такой же темной, как и у него комнате. Этот порыв заставлял кувыркаться все внутри, его почти тошнило. Наощупь он ступал по мерзлому полу. Дотошного луча долбаного света он не мог ухватить, и это в который раз злило. Какая-то коробочка, встретившаяся на пути, была тут же растоптана. Хотелось все разнести, все разрушить. Ему казалось, что так станет лучше. Голова шла кругом, в глазах двоилось, прямо как в тот раз, когда у него был приступ. Когда впервые оказался в комнате Сакуры. На пути снова оказалась какая-то вещица, которую он начал с особой ненавистью пинать, прикрикивая на него, словно этот объект являлся причиной всех его бед. И все равно, что объект не живой, не дышит, всего лишь существенная вещь, которая лежит сейчас у него под ногами. И плевать, что ему вдруг чудится, как эта вещица визжит, будто чувствует боль от наносимых ей ударов. Ноги сами вели его к свету, руки сами просились вперед, желая дотронуться до тепла. И в полубредовом состоянии он оказался в темноте. Только уже с чувством, что желаемая цель достигнута. Ее силуэт он видел, ее тепло он уже чувствовал, ее дыхание слышал. И это невообразимо вдохновляло, будто только этого он и желал, всего лишь упиваться ее присутствием. Она тряслась. Саске это видел – она боялась – он это ощущал. Но важно было, что он хотел прижаться к ней. Пальцы на руках сводило от нетерпения, отчаянный вздох застрял в горле. Он сделал один шаг… и был с ней един впоследствии. Казалось, теперь все сумасшедшее крутилось вокруг нее. Все его существо просилось еще ближе к ней. Словно весь сгусток негативных эмоций исходил от нее, и противоядием являлась она. Прижмись он только раз к ней, мир вернется вновь на круги своя. Вдыхать ее тепло, возжелать ее тепла – вот оно, лекарство от безумия. Сакура и не успела опомниться, очнуться от того страха, что все еще сковывал ее, не успела отпрянуть, как оказалась в его цепких руках. Наверное, раньше бы она всегда мечтала оказаться в его объятиях, раньше всегда фантазировала, как он будет ее обнимать – ее старший брат. И не раз думала и представляла, как это произойдет, зная, что не совсем правильно об этом думать. Тогда это были только желанные мечты.… А сейчас для нее это был кошмар. Страх перед неизвестностью и всплеск эмоций, взрыв адреналина в крови, которые заставили в исступлении биться в его руках. Пытаться расцепить его сжимания, которые не с того ни с сего перекрыли ей кислород. Он держал крепко, сдавив ей грудь, дышал в затылок, в спину, молча. Очень сильно обхватил, что она действительно перестала дышать от того, что путь воздуху в лёгкие перекрыли. Единственной мыслью теперь Сакуры была спастись. Она отчаянно хотела спастись, и больше всего боялась своего панического страха. Саске, ощущая в руках трепещущий живой объект, терялся, но наслаждался, наконец обретённым теплом, слишком живым теплом, которое снова хотело от него сбежать. Но он бы не дал в этот раз. В этот раз он был умнее и поэтому крепко держал, зная о строптивости своего тепла. «Бо-о-о-же, Саске-кун, какой ты сумасшедший!» Он и не спорил, потому что уже не думал ни о чем. - Отпусти-и-а!.. – Сакура умела кусаться, она ерзала у него в руках, зубами хваталась за кожу, царапалась. Саске дернулся от укуса, в момент его глаза потемнели, искрометно сузившись. Ярость захлестнула душу, заставив ненавистно ополчиться на дрожащую и брыкающуюся девушку. Пелена с глаз спала, и ему представилось увидеть ту самую Сакуру, которая его «младшая сестрёнка», которую он никогда не любил. Она была отвратительна. Цвет ее волос резал глаз, ее запах был тошнотворный. И он, с каким отвращением оттолкнул ее от себя. С силой оттолкнул, что она полетела на пол, не удержавшись на ногах, и стукнулась затылком о рядом стоящий стол. - Мразь!.. – истерично вскрикнул он, - поганая мразь, не прикасайся ко мне! – его глаза в бешенстве заметались в орбитах, он тяжело дышал, смотря на бездыханное тело девушки. Не понимая пока, что натворил. А младшая сестренка издала лишь жалобный писк до того, как резко стукнулась об острый конец деревянного стола. Ровно минуту он смотрел на бездыханное тело, перед глазами проносились странные тени, очерняя рассудок. Он смотрел и смотрел, пока еще не осознавая, не понимая, в результате чего на полу лежала девушка и не шевелилась. А ещё в области ее затылка виднелась кровь, которая тоненькой струйкой стекала на пол. И эта «мразь» была его сестрой. Сводной сестрой. И что он скажет родителям, если он ее убил? Что он скажет отцу? Как оправдается? Почему он должен перед кем-то оправдываться? Почему он не может просто убить, потому что захотел, и не перед кем не оправдываться? Что он натворил? Схватив в безумстве голову, Саске закричал. Единственное желание, которое растекалось в сознании – это убежать, скрыться, уйти от этого ужаса и забыть, кто он на самом деле. Единственное желание – это исчезнуть, раствориться, и пусть душа проснётся потом в аду. Зато… зато он увидится с братом. Из груди вырвался безудержный крик. Саске не имел понятия, что ему теперь делать. Но в безрассудстве не ведаешь, что творишь. Он с остервенением бросился к туше девушки, приподнимая ее за плечи, тряся, прося, чтобы она открыла глаза. Но мнимость мешала. Ему казалось, что она вот-вот откроет глаза, ему виднелось, что она дышит. Он дрожащими руками хлопал по щёкам, пытаясь привести девушку в чувство, пытаясь Сакуру пробудить от преждевременного сна. - О, - вмешался вдруг чей-то голос, - не плохой спектакль.