Ученик фэйери

Конец лета и начало осени потонули в сплошных дождях. Казалось, за эти дни природа отчетливо норовила отыграть назад все то, что подарила людям за предыдущие несколько месяцев. В обычные годы она не баловала их большим количеством света, и этот благодатный год был настоящим подарком, за который теперь, очевидно, предстояло дорого заплатить. Если сами дожди хоть на какое-то время и прекращались, то солнце из-за туч не проглядывало почти никогда. Дороги развезло и оставалось только радоваться, что большинство работ, требующих хоть какого-то перемещения вне дома, многие успели переделать еще до начала обрушившейся на окрестности воды. Из необходимого оставались лишь скотина, огороды да всякое там прядение-ткачество. Самая работа для ненастной поры… Знай себе охаживай податливые волокна мялкой или чесалом, да стучи при лучине тяжелым деревянным «мечом», прилаживая плотнее только что протянутые нити. Или веретено крути, пока само к вечеру из рук не выпадет. Парням приходилось туже. Кому – хочешь-не-хочешь – накидывай на голову и плечи что поплотнее, и сиди, мокни на выгоне так, словно все лето там же не отдыхал. Кому – по разъезжающейся под ногами глине топай на ближайшее к деревне озеро за тростником для починки крыши перед лицом надвигающейся зимы. За время дождей его при овинах подсушат, а бабьим летом уложат под длинные жерди гнетов, оберегать дом от холодных ветров да от редкого снега. К великому своему неудовольствию, Роберту пришлось относиться к последним. Конечно, торчание на выгоне злило бы его еще больше, но… Задуманное им после последнего сна требовало от него совершенно определенных действий. Проведя в доме Верлены ни много, ни мало – чуть больше десяти лет, он чувствовал себя обязанным не вынуждать приемную мать поминать его недобрым словом, и искренне желал за оставшееся время успеть переделать хоть что-то из того, что позволит травнице пережить следующие несколько месяцев без тех потерь, которые в силах будут, быть может, надолго подорвать ее дальнейшую жизнь. Он хорошо представлял, насколько тяжело ей будет вести остающееся на ней хозяйство, но, со своей стороны, понимал, что в силах облегчить ей лишь какую-то его часть. О задумке добраться-таки до Страны Вечного Лета с Лисенком он уже говорил. К его удивлению, отконстатированный им факт нисколько не оказался для нее неожиданностью. Она приняла его как должное и всерьез задумалась лишь над одним – а пройдет ли смертный через Врата, до сих пор доступные только ее волшебному народу. На подобные эксперименты, насколько ей было известно, не отваживался еще никто. - Но я же – Могущественный, - прозвучало в ответ. - В крайнем случае, стану искать другие пути… - А если Врата не выпустят тебя вовсе? Этот аргумент задуматься его заставил, но отступиться от принятого решения принудить не сумел. Вопрос посчитали решенным. Он суется во Врата на свой страх и риск, Лисенок, насколько это возможно, ему помогает, а, если что не так, выпутываться из неприятностей ему придется самому. Оставалось лишь дожидаться соответствующего момента и, по мнению Роберта, – оплатить возможные долги. Да со дня на день ожидать появления кого-нибудь из замковой стражи по поводу давешнего кровопролития на мельничном дворе. Последнего, правда, все не происходило и, виня в этом начавшуюся распутицу, Роберт невольно ошибался. Правда о том, почему о его поступке все столь внезапно забыли, вползла в деревню ранним утром в виде осторожного и встревоженного шепотка: - Король… Король Боуин умирает… Весть эту изначально привез кто-то из выбиравшихся в замок крестьян, а ближе к вечеру того же самого дня в дощатую дверь Верлены постучала наконец уверенная солдатская рука. - Ведуньи и лекарь, что за государем ходят, за тобой послали, - сдержанно произнес молодой человек, вошедший в открытую Робертом дверь, обращаясь к возившейся с огнем Верлене. - Да травы свои возьми. Того, что есть в замке, не хватает… Вот, список велели передать. Он сдержано протянул травнице искомый клочок тонкой кожи, на которой принятыми меж знахарками знаками обозначены были составы, в которых нуждались те, кому нужна была ее помощь. - Он так плох? - осторожно спросила та. Посланец покачал головой и пожал плечами. Похоже, ему действительно неведом был ответ на этот вопрос, а лишние слухи распространять не хотелось. Однако, Верлена и не ожидала, что ей прямо сейчас вот так возьмут да и выложат правду. Слова эти сорвались с ее губ, скорее, сами собой, а уже через мгновенье она порывисто обернулась к Роберту. - Собирайся, со мной поедешь. - И, видя недоуменный взгляд посыльного, пояснила: - Помощник он мой. Там все уже, поди, с ног сбились. Лишними руки не будут. Накидывая на плечи тяжелый суконный плащ и хоть как-то спасавшую от дождя рогожу с широким капюшоном, Роберт с трудом представлял себе, как Верлена собирается, сидя боком и без седла, управляться с Фостэром, безвылазно простоявшем в своем закутке заметно больше недели. Вредный конь либо вообще откажется идти ночью под холодный дождь, либо устроит любому всаднику такой «танец», что только держись. А уж в раскисшей от не просыхающей влаги грязи это вполне может стоить травмы не только коню, но и человеку. Однако, выйдя во двор, он невольно вздохнул с облегчением – посланник лекаря привел с собой довольно смирную на вид рабочую кобылку, весьма скромный вид которой не обещал особых хлопот. Эта в разразившуюся непогоду побежит на родную конюшню, как миленькая. Знай за повод ее придерживай, чтобы из-под седока не ускользнула… Да и ход у нее, должно быть, куда помягче, чем у вечно гораздого выкинуть очередной фортель жеребца. - Фостэра не бери! - увидев гнедую, окликнула его Верлена. - Сбросит еще, чего доброго, или поскользнется… Боюсь я за тебя, а уж в ночь да по такой дороге – особо. Вместе поедем. - А свезет? - жалея жмущуюся под струями дождя бедняжку, покосился на хозяйку дома посланник. - Сам дойду, - отозвался Роберт. - По дороге сейчас не ездит никто – обочины должны быть терпимы. Только бы рука до повода достала. Так и поведу. Незваный гость, которого, в общем-то, не радовала идея тащить с собой еще и мальчишку, недоуменно на него покосился: - Ты что ж думаешь – мы шагом пойдем? - Ты предлагаешь галоп? - усмешка Роберта показалась ему совсем не крестьянской. Однако, понимая, что парень прав, чужак лишь вполголоса чертыхнулся и, подсадив Верлену в седло, сам как можно скорей взгромоздился на своего рыжего. Еще мгновение – и все трое привычно тронулись в путь. Двигаясь по дорожной колее где трусцой, где шагом, замка они достигли так быстро, как только могли, и невольному главе их маленькой группки приходилось только удивляться каким образом у его нежеланного спутника доставало умения и упорства столь неплохо претворить в жизнь избранный у дома план. Да, в общем-то, он помнил, что кое-кто из воинов замка с разрешения короля наверняка объяснял мальчишке, как все это делается, но… Откуда, спрашивается, взялась практика?!… Реально действующий навык? Умение действовать так, что, хоть бег по скользкой траве вдоль изрядно раскисшей-таки дороги и сбивал порой его дыхание, было видно – неприятность эта для него отнюдь не смертельна. «Ладно, - привычно отмахнулся он от ненужных мыслей. - Не до него сейчас.» И, передав недавних спутников под покровительство кого-то из свиты короля, ушел, зная, что никогда, скорее всего, никого из этих двоих больше не увидит. Не то, чтобы дежурство (пускай даже и неудачное) у постели больного короля грозило кому-нибудь из привезенных в замок хоть каким-то серьезным взысканием, но какое ему, воину, собственно, дело до травницы и ее мальчишки, если ни жениться на одной, ни усыновлять второго он явно не собирался. А те между делом действительно были проведены в королевские покои и почти тут же спешно впряглись в работу. Воды вскипятить, настои состряпать и остудить, тряпки какие, в компрессах используемые, сполоснуть, постель помочь перестелить, камни нагреть, да под перину подсунуть… Травы сушеные в жаровнях пережечь правильно – опять же. Тоже уметь надо. Не королеву же об этом просить! Даром, что сама в девичестве крестьянствовала… …Кара очень старалась хотя бы внешне выглядеть более ли менее спокойной, но видно было, что дается ей это с большим трудом. Все-таки болезней и смертей она на своем долгом веку перевидала немало… И знала, как умирают не только от внезапной стрелы, а и вот так – в собственной постели. Сама она в те дни тоже разменяла уже большую половину отмеренной богами жизни, была, что называется «в летах», но еще не познала, что такое старость. А Боуин… В последние дни он так напоминал ей погибшего когда-то отца, что сердце подкатывало к самому горлу жестко бьющимся комком, но… это тогда – двадцать с лишним лет назад она была крестьянской девчонкой. Теперь ее величают королевой, и на руках у нее умирает не отец, а муж. Правитель этой страны. Так что вести себя ей приходилось соответственно. Большую часть времени, как видел это старавшийся поменьше отсвечивать Роберт, она сидела подле короля – либо молча, либо в тихих словах стараясь облегчить ему муки смертельной болезни. Иногда – делала что-то, что просили у нее целители: придерживала больного за плечи, поправляла подушки, помогала кормить или спаивать очередной отвар, меняла тряпицы на раскаленном лбу. Часть времени – порывалась помогать так, чтобы была возможность поразмять ноги. Часть – проводила где-то вне покоев, ибо дела замка и готовой вот-вот осиротеть страны, как видно, не позволяли ей быть просто женщиной, теряющей любимого мужа. Брат Гилберт за прошедшие до рассвета несколько часов, весь следующий день и часть пришедшей за ним ночи тоже не раз появлялся там, где его знания о человеческом теле и природе болезней были поистине неоценимы. Но, глядя на собравшихся здесь более узкоспециализирующихся на лечении недугов лиц, он по собственному почину взялся-таки по возможности ограждать королеву от тех дел, что ждали ее за периодически отрывающимися дверьми. Лекарей тут и без него было довольно, а вот с вменяемыми «царедворцами» был явный затык. Вот и суетился старый монах больше там – во внешних покоях. Переделывая, судя по всему, массу тамошних важных дел и по возможности ограждая находящихся здесь от того, что неизбежно творилось снаружи. Король Боуин, за годы своего правления превратившийся в высокого седоволосого мужчину даже в последние годы жизни ни на йоту не позволившего себе хоть капельку одряхлеть, тяжело навалился на плотные подушки и часто проваливался в сон, во время которого дышал тихо-тихо, так что его почти вообще не было слышно. Однако временами он просыпался, но в сознание почти не приходил. Тогда дыхание его становилось слышно всем. И именно оно не оставляло ни малейших сомнений – конец правителя здешних земель дело меж богами уже решенное. Жар и боли в груди явно мучили его, но уходил он все равно достойно. Без суетливых движений руками, вскриков, страхов и просьб ко всем и вся продлить-таки его существование на этой бренной земле. Ближе к полуночи второй из проведенных в замке ночей попытавшийся немного отдохнуть Роберт внезапно проснулся от того, что проходивший мимо замковый лекарь (тот самый, что посылал за Верленой) случайно задел его рукой. Впрочем, будить этот человек собиралась вовсе не его, а прикорнувшую на лежанке рядом с его стулом королеву. - Вставайте, ваше величество, - почтительно прошептал он. - Король очнулся… Вскинувшись со сна, Кара рванулась подняться с постели довольно быстро, но затекшее от тревог и усталости тело не позволило ей делать слишком резких движений. Вместо этого она просто поднялась и осторожно подошла к постели больного. Глаза короля действительно были открыты, и взгляд на изможденном болезнью лице был достаточно любящим и осмысленным для того, чтобы можно было отважиться на то, чтобы сказать умирающему последнее «прости». Слов краткого диалога, происходившего между ними, Роберт не слышал. Да и не вслушивался, если честно-то… Зато не смог не среагировать на максимально властный проход королевы к двери и ее твердый голос, обращенный к тому, кто смиренно ожидал соответствующей вести во внешней галерее: - Брат Гилберт. Будь другом, позови детей… Захотелось уйти. Почему он тогда этого так и не сделал, Роберт потом не мог понять всю свою жизнь. Однако он действительно не ушел. Просто, стоя у дальней стены, практически слился с наполнявшими ночную комнату глубокими тенями и растворился в них, видя происходящее, но почти ничего не слыша из того, кто и что говорил. …Они вошли в опочивальню короля все четверо. Два сына и две дочери. Восемнадцатилетний Артур, тринадцатилетняя Эйслин, десятилетняя Эйприл. Дочери, на удивление хрупкие и телом, и душой – светловолосые (в отца), старший сын – и мастью, и лицом пошедший скорее в мать. Сейчас – уставшие, встревоженные, слегка даже испуганные в конце концов. Девчонки – с глазами на мокром месте, парень – сдерживающийся, но видно было, что он понимает, что к чему; причем – гораздо лучше сестер. К тому же ему, в отличие от них, в эти минуты валилось на плечи то, чего «вот прямо сейчас» наследовать ему совсем не хотелось. Тем более – так. Четырехлетний малыш Гью – поздний сын, рождение которого несказанно удивило весь замок, хотя едва не стоило жизни его матери – настолько перепугался, что, едва переступив порог, с молчаливым всхлипыванием забрался на руки королевы, и было видно, что уж она-то – последняя из присутствующих, кто будет пытаться требовать от несчастного ребенка соблюдения каких-то дурацких «приличий». Все, что измотанная бессонными ночами женщина действительно старалась для всех сейчас сделать, так это – суметь добиться того, чтобы шуму было поменьше. Подобное ей удалось, но забрало, казалось, последние ее силы. С тихим шепотом уткнувшись лицом в темные кудри младшего сынишки, она почти укачивала его на руках и со временем любимец родителей затих. Почти уснул, дав сестрам и старшему брату проститься с отцом без помех. Весь их разговор действительно прошел мимо неожиданного свидетеля, но вот последнюю фразу Артура и Боуинский ответ на нее Роберт осознал вполне. - Что мне делать, отец? К чему стремиться? Без тебя… Не мягкотелость, не нерешительность юноши, беспомощного перед предстоящим ему принятием власти и потерей отца звучали в этом молодом голосе – глубоко личный ритуал, просьба о сакральном завещании. Очень старые слова, гораздо старше недавней дружбы короля и дракона, лишь в этом поколении впервые вновь появившиеся на белый свет в той форме, в которой были святы много веков назад… И ответ – столь же теплый и личностно-ритуальный, лишь напомненный Драко для тех, кто когда-то его забыл: - К звездам, сын. К звездам… Иди. Ты – сможешь… Вот в этот-то момент Роберта совершенно внезапно и «вымело» из королевской опочивальни. Очень тихо и – через какую-то небольшую заднюю дверь. Как очухался за ней – почти не помнил, но очень скоро осознал себя одиноко стоящим под открытым небом на одной из внешних галерей замка. За всеми перипетиями минувшего дня он и не заметил, что к этому моменту ветер разогнал-таки так долго закрывавшие горизонт тучи. Огромный черный простор над головой был почти ясным – только кое-где еще боролись за свою власть над небом кучи разрозненных неприветливо-серых облаков. А в лицо мальчишке – впервые за много-много дней – светили звезды. Те самые, о которых говорил король. Те самые, которые по словам Лисенка освещали теплые ночи ее родного мира. Те самые, что сейчас неумолимо звали УЙТИ… И всего через несколько дней, уже после похорон короля, Роберт внял этому зову – никому ничего не сказав, тихо покинул дом когда-то приютившей его Верлены и так же молча ступил под своды осеннего леса в поисках ведущих во-вне Врат. Что ждало его впереди – было совершенно неизвестно, однако дерзость, как известно, была неотъемлемой частью его души и именно она гнала бывшего крестьянского приемыша… Куда??? В лес? К Вратам? К звездам? Никто пока этого не знал. Но Волшебная страна – звала. Он слышал этот зов, откликался на него и шел туда, откуда он звучал. Он чувствовал, что начатый ныне путь станет его долгой дорогой возвращения домой, а вот ждет ли его этот дом – предстояло выяснить на практике.