Босиком по струнам

Ярис уехал через месяц. Ещё до того, как ему исполнилось семнадцать, на одной из олимпиад им заинтересовался преподаватель технического университета в соседнем городе, а ближе познакомившись с начитанным и любознательным юношей, предложил после совершеннолетия поступать к ним. Как и всем в приюте, каждый год парню начислялась какая-то сумма от родных и, учитывая накопившийся за время капитал, ему не приходилось переживать о жизни в ближайшие месяцы без подработки. Прощание вышло неловким. После того, как он нашёл меня в углу комнаты с поспешно отброшенным в сторону ножом, разговоры не клеились. Каждый день Ярис проверял мою комнату и, несмотря на активные убеждения, что мне никогда не хватило бы духу предпринять что-то подобное, редко оставлял на ночь одну. Часами напролет читал, пока его окончательно не смаривал сон, и злился, просыпаясь под моим одеялом. Злился, что не мог играть роль идеального друга до конца, или злился на что-то другое, раздраженно хлопая дверью. Я знала, что заслужила, и просто старалась почаще сидеть рядом. Наверное, считала, что так ему будет легче. О себе думать совсем не хотелось. Он обещал приезжать как можно чаще, а я просила его не мучить себя. Ярис согласился. Когда я видела его в последний раз, он выглядел растерянным, серьёзным и несколько облегчённым. Он улыбался, а я улыбалась в ответ, не чувствуя радости. Стоит сказать, что мне не удалось выжать из себя ни грусти, ни детской обиды. Когда я провожала взглядом удаляющиеся габаритки такси, поняла, что давно смирилась и очень устала. До того, как меня выгонят, осталось полтора года, а мне… Мне, наверное, просто плевать. Глупо всё вышло. Сначала я была охвачена отчаяньем: не хотелось верить, что всю жизнь надо мной кто-то насмехался. Даже если этот кто-то — мой отец. Хотелось убить Мортинову, притащить её голову и бросить к ногам Нортона, спросив, гордится ли он своей дочерью. Хотелось накинуться на него с кулаками, расплакаться, мелькало мгновенное желание обнять или одними губами попробовать слово «папа» — выплюнуть или шепнуть, обрывая себя на первом слоге. Но я рада, что сумела скрыть услышанное от Грезы в тот день. Мне не нужен такой отец, а Нортон явно не горел желанием возиться с дочерью. Факт того, что он любил мою мать, уже не позволял считать его чудовищем, и я просто решила сделать с своими чувствами то же самое, что с остальными мелкими ежедневными неприятностями — закрыть на них глаза. Прошла неделя или две, когда из апатичного состояния затянувшейся меланхолии меня вывела неожиданная новость. Собрав свои немногочисленные вещи в небольшой чемодан, под оживлённое шушуканье я отправилась в основной корпус, к кабинету Елены. К моему облегчению, там сидел Нортон. Всё-таки Мортинову я совсем не переваривала. — Ты готова? — пожимаю плечами, кивая на собранные пожитки, и сажусь в кресло перед столом. Мужчина размешивает в прозрачной кружке утренний чай, а затем поднимает взгляд на меня. — Будешь? Отрицательно качаю головой. — Спасибо. — У тебя наверняка много вопросов? — Не очень. — Тогда я начну. Речь пошла о скучной документации, об условиях, на которых мой опекун смог меня взять, об одобрении биологического отца при моем согласии сбежать из приюта чуть раньше — всё не перечислить, а уши у меня завяли ещё на первых десяти минутах. Я подписала какие-то бумажки, решив оставить себе собственную фамилию, и поднялась, собираясь уходить. — Время от времени к вам будут приходить с проверкой, — продолжал Нортон, складывая документы в темную папку и передавая мне в руки. — Если тебе вдруг что-то не понравится, всегда сможешь вернуться. — Издеваетесь? Мужчина усмехается. Искренне надеюсь, что не выгляжу очень удивлённой, и лишь поднимаю бровь. Открываю рот, собираясь начать говорить, но обрываю себя, развернувшись и шагнув к двери. В проходе всё-таки останавливаюсь и оглядываюсь, встречаясь с чужими глазами. Секунду кажется, что в них затаилось незлое веселье — улыбаюсь, и удивлённым теперь выглядит сам Нортон. — Хочешь передать что-то отцу? — догадывается, отпивая из кружки. — Да. Передайте ему пожелания наилучшего и моё прощение за то, что он такой трусливый мудак, — бодро кидаю напоследок и, прежде чем прикрыть дверь, слышу, как мужчина поперхнулся. В кармане зазвонил телефон — я выключаю будильник на восемь часов решая, что в ближайшие дни буду спать до обеда. Во все окна заглядывают лучи переменчивого майского солнца. Кажется, что сквозь подошву чувствуется исходящее от сухой земли тепло. Сбегаю по ступеням вниз и иду к воротам, обернувшись лишь у самого выхода. Машу рукой столпившимся у окон ребятам и сквозь весёлые крики вдруг улавливаю визгливые проклятия. Различив светлую копну волос, тут же посылаю Маришке воздушный поцелуй, вызвав этим взрыв безудержного хохота. Больше я не оглядывалась. Некоторое время постояла у обочины, пока из серебристой ауди не вышла растерянно озирающаяся женщина. Увидев меня, на её лице тут же расцвела такая радостная улыбка, что я не могла не улыбнуться в ответ. — Василиса? — Вы Оливия Фрезер? — женщина кивает, и я неуверенно подхожу ближе. Темноволосая тут забирается на заднее сидение, и я следую её примеру, осторожно присаживаясь рядом. Размеренно рычит мотор и пахнет чем-то сладко-ванильным. Поприветствовав меня с тем же добродушием, муж Оливии тут же привел машину в движение, а через несколько минут мы мчались по шоссе под бархатные голоса Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга. Завязался оживлённый разговор — женщина то и дело возвращалась к обсуждению успехов своей дочери в медицинском колледже, без устали повторяя, что мы с ней обязательно подружимся. По большей части я просто кивала и искренне улыбалась, подмечая, что у меня совсем не болят щёки. Через полчаса автомобиль свернул на узкую улочку, в конце которой открывался вид на уютный район с двухэтажными домиками и пестрыми клумбами вдоль белых заборов. Оливия вдруг рассмеялась, и я смущенно усмехнулась, стараясь принять менее ошеломленный вид. На лавочках сидели холёные старушки, по тротуарам бегали счастливые дети, спешили по делам семейные пары и плелись в школу невыспавшиеся подростки. Кажется, я видела что-то подобное в каком-то западном фильме. Мы подъехали к одному из домов и, прежде чем выпихнуть из машины, мне вручили большой ключ на зелёной нитке. — Сегодня рабочий день, нам нужно уезжать. Справишься? — киваю, и женщина заговорщицки подмигивает. — Если не ошибаюсь, хлопья в правом ящике над мойкой, — улыбаюсь. — Что может быть лучше хлопьев? Когда они уезжают, я оглядываюсь. Ровно подстриженный газон и усыпанная гравием дорожка к входной двери — предельно практично. Встретив Оливию, я ожидала роскошных кустов роз и ровно высаженных у светлых стен рядов фиалок. Некоторое время трусь у входной двери, сосредоточенно ковыряя замок, а затем захожу внутрь. Что-то приводит меня в замешательство — я снимаю ботинки и ветровку, в растерянности застыв. Это был запах кофе. Усмехаюсь и захожу на кухню, где слышатся чьи-то шаги. Думаю, что бы сказать Диане — так звали дочь моих новых опекунов — при встрече. Чуть ли не впервые в жизни мне хотелось произвести хорошее впечатление. Забавное чувство. Споткнулась в проходе, а затем отшатнулась, рукой ища опору и находя её в стене. Кто-то высокий в домашней футболке и с темными волосами — он оглядывается и сонно улыбается, держа в руке прозрачный кофейник. Взъерошенный, с усмехающимися светлой лазурью глазами и теплым голосом — предельно реальный, хотя я уверена, что просто сплю. — Забыл, тебе две ложки сахара или одну?

***

brandon – wildest dreams Закатное солнце ласково грело обнаженные плечи, а ветер то и дело выискивал что-то в спутанных волосах. Калейдоскоп мелькающих за оконным стеклом картинок сменился уютной полянкой у крутого спуска к берегу реки. Тишина и покой витали над этим местом, и у меня сразу возникла мысль, что было бы неплохо построить здесь маленький домик с большими окнами и жёлтыми занавесками. Впрочем, затянувшееся молчание неслабо давило на нервы. Кусаю бутерброд, готовым купленный в супермаркете, и задумчиво слежу за тем, как дрожат сухие травинки от малейшего колебания воздуха. — У тебя вкуснее. Фэш усердно строит обиженное равнодушие, и я едва заметно морщусь. — Хочешь, чтобы приготовил что-то на выходных? — Сделки не заключаю. — Хм. Он ослабляет узел галстука и под моим благодарным взглядом помогает открыть газировку. Отпивает немного и молча передаёт мне. Я давлюсь, когда в кармане начинает вибрировать телефон. Отключаю его и, игнорируя возникшее напряжение в чужих глазах, прячу обратно. — Ведёшь себя, как ребенок. — Передай конфету. Ловлю леденец на лету, а затем откидываюсь назад, сложив руки за голову, и закрываю глаза. Идея выбраться на природу была моей. Несколько раз услышав на её счёт сплошные отговорки, в этот я решила проявить упрямство и добилась своего. Что-то происходит в последнее время. Я засыпаю, когда Драгоция ещё нет, а, проснувшись, отмечаю лишь слабое тепло стенок кофейника. Ясно, что в консалтинговой компании, где он работает уже около года, сейчас перспективная возможность занять место уволенного замдиректора, и что у Фэша сейчас есть все шансы пойти выше по карьерной лестнице, и что это отличная возможность, и мне не стоит отвлекать его. Если бы мне не было грустно видеть его раз в несколько дней, пить с ним кофе лишь по воскресеньям и ложиться спать с включенным в коридоре светом, я бы смирилась. Но тоска быстро начала превращаться в пока слабую, но непременно нарастающую злость комком у горла. Я боялась, что, ничего не предприняв, в ближайшем будущем наделаю глупостей, поэтому поехала прямиком в его офис, нашла телефон с рабочим номером и присвоила себе, отказываясь выдать его, чтобы ответить на какие-то жутко важные звонки. Это, конечно, ребячество, но сейчас, когда он, скинув пиджак и закатав рукава белой рубашки, хмуро смотрит на залившееся багрянцем небо, внутри становится спокойнее. Через несколько минут я решаюсь: — Всё в порядке? Драгоций смотрит на меня и вопросительно приподнимает бровь. — Ты залетела в мой кабинет посреди переговоров с инвестором из Германии, за руку выволокла на парковку, завезла в эту глушь и интересуешься, всё ли в порядке? По лицу пробегает тень, но я стараюсь как можно быстрее натянуть беспечную улыбку. — Извини. Ты прав. Нужно вернуться. Фэш выглядит немного расстроенным, а когда я собираюсь подняться, перехватывает мою руку и слабо усмехается. — Нет, прости, — он устало трет переносицу и тяжело выдыхает. — Я слишком заработался, просто… Это было немного неожиданно. Пожимаю плечами и обхватываю руками колени. — Я хотела поговорить с тобой, но никак не могла выбрать момент. Мы ведь редко видимся дома. В его глазах мелькает что-то, похожее на смутную тревогу. Он медленно кивает и внимательно смотрит в мои глаза. — Может, мне стоит пожить у Оливии некоторое время? Брюнет заметно хмурится. — С чего бы это? — спрашивает сухо и жестко достаточно, чтобы мне захотелось поежиться. — Мне… Мне показалось, что я тебе мешаю и, может быть, я бы лучше… Драгоций прожигает меня взглядом и вдруг резко нагибается вперёд, цепко схватив подбородок крепкими пальцами. Я шиплю, но хватка не ослабевает, и мне остается покорно смотреть в полные раздражения глаза. — Ещё раз услышу от тебя подобную глупость, — тихо, но очень твёрдо, — твои ближайшие полгода пройдут под домашним арестом. Я послушно киваю, и Фэш, вздохнув, обнимает рукой за плечи. — Почему ты заговорила об этом? — через некоторое время интересуется он. Молчу несколько секунд, прежде чем ответить, в нерешительности. — Ты ведь избегаешь меня. Темноволосый недовольно качает головой, но потом устало выдыхает и виновато смотрит на меня. — Прости. Я такой трус. Придвигаюсь ближе и, слегка наклонив на бок голову, удивлённо поднимаю бровь. — Чего? Он невесело улыбается и обнимает меня, заставив уткнуться в тёплую шею. — Тебе скоро восемнадцать. Понятливо хмыкаю. — Серьёзный повод для беспокойства. — Я не об этом. Отстраняюсь, и он нехотя отпускает меня. Рукой тянется к шее, отводит взгляд прежде, чем встретить мои глаза своими со странным выражением неуверенности и твёрдости. — Повезло, что в знакомых у меня водились не только драгдилеры, но и приличные люди вроде Фрезер. Повезло, что она согласилась и вместе с мужем помогла мне вытянуть тебя из приюта, доверив мне на попечение. Повезло, что ты не отказалась от меня и не осталась у них, живя весь этот год через дорогу, что мне не пришлось видеть тебя, лишь передавая почту, по ошибке доставленную мне, повезло, что ты наивно переживаешь о том, что я могу тебя бросить, что это не дает тебе покоя и… — Я не понимаю, — раздраженно прерываю его и добавляю спокойнее: — К чему ты? Фэш старательно подбирает слова, но выдает их так, будто перечисляет аксиомы: — Я не очаровательный парнишка из мелодраматического сериала, Василиса. Я скучный взрослый с не особо примерным прошлым. Я значительно старше тебя, и временами могу слишком опекать или читать невыносимо скучные, но, по моему мнению, непременно уместные морали. Я не любитель полуночных разговоров, у меня нет внушительного денежного состояния, я даже не весельчак и вряд ли выдающийся романтик. Думаешь, у меня нет поводов для беспокойства? Драгоций, кажется, не замечает, как я мрачнею с каждым его словом, а когда заканчивает, я успеваю принять безразличный вид и, обхватив колени руками, продолжить невозмутимо покачиваться взад-вперед. — Закончил? Мужчина пристально следит за мной, а потом неопределенно кивает. Я вздыхаю и, поднявшись на ноги, смотрю на него сверху вниз, обреченно улыбаясь. — Боится он, — еле слышно, а затем уже громче: — А мне тогда каково? Как я себя чувствую? Я ведь всего лишь приютная пустышка, никогда не видевшая никого дальше здания интерната. Я навязчива, но при этом ничего из себя не представляю. Одни циничные насмешки днями напролет, не знаю, что такое чувство такта, умом не превосхожу одногодок, а, учитывая разницу в возрасте, наверняка в большинстве случаев кажусь возмутительно глупой. У меня неидеальная кожа, невыдающийся рост, не нежный голос, в свое время успешно прокуренный. Я, — наклоняюсь вниз и, когда глаза оказываются на одном уровне, горько усмехаюсь. — Я должна бояться, понимаешь? И я боюсь. Боюсь днями напролет, что с тебя в один момент могут слететь розовые очки и тогда… Перед глазами мутнеет — Фэш резко подается вперед и накрывает губами мои. От неожиданности падаю на колени. Из легких будто выбило весь воздух. Он отстраняется, и в столь необходимом глотке кислорода чувствуется легкое разочарование. — В следующий раз дам тебе продолжить и выполню своё обещание. Взгляд всё ещё туманный — Драгоций привлекает меня ближе, и я медленно вдыхаю свежий весенний аромат, а затем неловко обвиваю руками в ответ. — Люблю тебя. Чувствую усмешку на губах, мягко прикоснувшихся к оголившемуся плечу. — Я люблю тебя. Чужие слова отдаются приятной дрожью внутри, и я смущенно опускаю голову, полагая, что была замечена. Сильная рука обхватывает колени, а через мгновение он со мной в охапке поднимается на ноги, направляясь в сторону спуска к реке. Пропустив ту часть, где я должна возмущенно ворчать и, лениво размышляя о том, что от этого теплого, странно-радостного ощущения я совершенно отупею, поднимаю взгляд на лицо сверху, любуясь тем, как угасают в лазури светлых глаз последние блики солнечного пожара. В голове пестрой кинопленкой мелькают случайные воспоминания, и я задумчиво хмыкаю, привлекая внимание Фэша. — Солнце ведь тоже звезда? Он утвердительно кивает, награждая меня непонимающим взглядом. — Тоже хочу звезду. Хочу разделить с тобой солнце. Драгоций, на секунду напряжённо нахмурившись, расплывается в яркой улыбке. — Может, выберешь Вегу? Её хорошо видно в это время года. А одно солнце у меня и так есть. Я смущенно фыркаю и упрямо качаю головой. Он смеётся. — Хорошо. — Но мы ведь сгорим? Фэш тепло улыбается и оставляет легкий поцелуй на лбу, невольно заставляя опасливо зажмуриться. — Не в первый и не в последний раз. Я просто запрокинула голову и смотрела на небеса, думая, что когда-нибудь сожгу все те книжки, которые научили его придавать простым фразам двойной смысл. Я смотрела, как в чёрной бездне развевается облаком пыли свет, как загораются чужие звёзды, как бледнеет далекая луна и гаснут лучи солнца, твёрдо зная, что завтра они появятся вновь и так будет всегда. Я запрокинула голову и смотрела на небеса с жадностью, легкой грустью и всепоглощающим счастьем. Смотрела, зная, что больше они меня не спасут, и ни в коем случае не желая быть спасенной.