Босиком по струнам

Капли медленно тяжелеют под заплесневевшим потолком. Капли срываются вниз, чтобы разбиться о тёплую кожу острого плеча. Капли делают зарубки на ключицах, отмечая месяцы сна, скатываются вниз, глухо стучась о выпирающие позвонки, пропитывают мокрую рубашку. — Василиса? Сквозь ресницы неприветливо сереют стены. — Когда уже починят крышу? Ярис никогда не ругался. По крайней мере, до тех пор, пока не посчитал своим долгом стать мне хорошим другом. Он бубнит что-то неприличное, и я поднимаю брови, поймав на лету брошенный в мою сторону свитер. — Уж лучше бы просиживала штаны в библиотеке. — Ты ведь запретил. Парень громко цокает языком и отвешивает звонкий подзатыльник. Я морщусь. — Гроза ждёт в столовой, ужин уже подали. Хмурюсь, и он смягчается, с каким-то непонятным чувством растерянности растрепав рукой мои волосы напоследок. Щурюсь и подозрительно смотрю на его удаляющуюся спину. Плохое предчувствие. Вечером мы всё-таки приходим в библиотеку, и мысли заняты весёлыми воспоминаниями об очередном ухажёре общей подруги. Имя Грезы не зря прижилось в измененном варианте, и новоиспечённый Ромео на её фоне выглядел скорее хрупким и субтильным, нежели дарящим надежду на опору и защиту в физическом плане. — Совет им да любовь. — Поддерживаю. В который раз ловлю себя на мысли о том, какие у него красивые пальцы. Пока Ярис не заметил, в какое меланхолично-апатичное состояние я здесь прихожу, мы часами напролёт сидели среди забитых стеллажей. Он листал скучные для меня в своей сложности книги, время от времени шелестя пожелтевшими страницами, а я куталась в плед и смотрела в грязноватое окно, время от времени кидая в его сторону короткие взгляды. Парень трёт переносицу и с усилием моргает. Тревожно мерцает свет. Вздрагиваю и встречаюсь с чужим взглядом. Он молчит. Собирается перелистнуть страницу, когда я грубо хватаю его за руку и изо всех сил сжимаю запястье. По телу пробегает волна дрожи, и я с удивлением осознаю, что по щеке скатывается безвольная слеза. Ни капли боли, только вопрос во взгляде и болезненно отдающееся внутри беспокойство. Его радужки — то ли карие, то ли грязно серые — сейчас просто тёмные и мне радостно от того, что я не могу разглядеть в этом полумраке и половины затаившихся чувств. Подношу ладонь к щеке и закрываю глаза. Короткий миг. Затем я ощущаю исходящее от кожи тепло и чувствую себя обманутой. — Прости. Мне кажется, что стоит его поцеловать, но я останавливаюсь, заметив едва тронувшую губы усмешку. Оказавшись заключённой в объятия, чувствую ласковую руку в волосах и перестаю дышать, боясь случайно вырвавшегося всхлипа. — Не сегодня, — вторая рука успокаивающе легла на спину, и я тихо вздохнула. — Я не сумею заменить его, но могу потерпеть, — кусаю губу, давя грустную улыбку. Его слова подхватывает сквозняк — дверь протяжно скрипит в отдалении, и я ёжусь от неприятного звука. — Скучаешь по нему? — Нет. Отстраняюсь, немного затравленно взглянув на парня. — Сильно запал на меня? Ярис улыбается. — С чего ты взяла? Уже что-то надумала себе, мм? — Лжец, — он смеётся, и что-то оттаивает на душе, ручейками тепла разбегаясь по венам. — Есть с кого брать пример.

***

Едва перевалило за полдень, когда в комнату ворвалась Гроза. Я вытирала мокрые после душа волосы, без особого интереса к подруге прохаживаясь вдоль комнаты. Девушка никак не могла отдышаться. Почувствовав раздражение из-за затянувшегося молчания, оборачиваюсь и вопросительно вскидываю бровь. — Что стряслось? И, — обратила внимание на влажную от дождя футболку, — неужели ты оббегала корпус снаружи? К чему такая спешка? Гроза поднимает на меня испуганный взгляд, и мне становится не по себе. — Тебе… стоит сесть. По коридорам я бежала стремительно — так, словно от этого зависела моя жизнь. Темная пелена перед глазами мешала идти, и я несколько раз споткнулась на лестнице. Кажется, прошла вечность, прежде чем передо мной выросла тяжёлая дверь кабинета Мортиновой. Кулаки врезались в гладкое дерево с отчаяньем, но всё безрезультатно. Оседаю вниз по стене и, обняв колени руками, закрываю глаза. Когда поднимаюсь, тело всё ещё бьёт дрожь. За окнами темно — тяжелые тучи низко нависли над городом, а противные вязкие капли делали погоду ноябрьской, несмотря на показавшийся на календаре апрель. Везде горит свет. Тускло освещены коридоры холодным мерцанием, кое-где в оборванном ряду огоньков сереет перегоревшая лампочка. Дверь в актовый зал приоткрыта. В первом ряду неровно стоящих кресел виднеется чей-то силуэт. Медленно прохожу по помещению, что встречает мои шаги гулкой тишиной, и сажусь рядом, тут же оказываясь под прицелом внимательных глаз. — Что ты здесь забыла? — В кабинете госпожи Мортиновой никого не было. Случайно увидела вас, — подчёркнуто вежливо, старательно сдерживая чувства. Нортон рассеян. Он поднимается и оглядывается, а затем вновь смотрит на меня, но к тому времени я успеваю собраться с силами и растянуть губы в нахальной усмешке. Мужчина едва заметно хмурится, а в холодных радужках знакомо блестит раздражение. — И? — Просто хотела узнать, как у вас дела. Неожиданно отчётливо чувствую коснувшийся щеки сквозняк и утираю влагу с кожи. Не знаю, красные ли у меня глаза, но Нортон вдруг приближается ко мне и пристально вглядывается в лицо, стараясь что-то прочитать. — Что произошло? Клянусь, если ты опять… — Ничего. Всё в порядке. Он поджимает губы и устало трет переносицу. Вернув своё обычное равнодушное выражение, собирается уйти. — Постой! Те… Мужчина оглядывается, и всё, что я могу — нахмурить брови, скрывая за интересом ноющую под ребрами боль. — Вы говорили, что знакомы с моим отцом. Значит, вы знали и мою мать? Нортон безупречно спокоен. А промелькнувшее в глазах беспокойство можно списать на плохое освещение. — С чего бы я… — Папа любил её? Он застывает на миг — краткий миг, в который все мои силы брошены на то, чтобы поскорее скрыть под дрогнувшими веками слёзы. Нортон колеблется. — Он… — тщательно подбирает слова, — очень дорожил ею. Я улыбаюсь. — Тогда всё ясно. Выхожу на коридор и не спеша прогуливаюсь вдоль окон. Оказавшись запертой в комнате, даю волю чувствам, но едва могу выдавить из себя короткий фальшивый всхлип. Соль растворилась в уголках глаз, осев внутри налетом белой пыли. В руке сверкнул раскладной нож, и в голову пришла мысль, что я не хочу начинать всё с начала. На улице — облачная весна, и я тоскую по лету, ножом царапая сухую кожу. Лезвие со звоном выпадает из дрожащих рук, и я скручиваюсь на полу, спрятав лицо в ладонях. Лишь бы не встретить завтра.