Тварь

      Хлопок двери? Нет. Выстрел. В сердце. Навылет. В упор.       Резкий звук пробивает в груди дыру, ошметки плоти разлетаются по безупречно чистой казарме. Он падает на пол, спиной вжавшись в доски. Как будто бы действительно кто-то стрелял. Как будто правда кто-то спустил курок, и пуля, огромный грубый кусок свинца, прошила грудь, остановившись в сердце.       Остановив сердце.       Просто хлопнула дверь. А внутри болит и пульсирует так, словно все разорвалось. Разлетелись ребра, смололись в кровавую кашу легкие, сердце поймало круглый горячий свинец. Теперь оно не бьется. Оно трепещет, лихорадочно сокращаясь, пытаясь продолжать выполнять свою функцию. Пытаясь продолжать гнать кровь по организму. Пытаясь… и дальше любить.       Любить – это все, что он умел. Все, чему был обучен. Любить, не требуя ничего взамен, не надеясь на взаимность. И это было самым ужасным.       Такие, как он, существовали всегда. Они явились в этот мир вслед за людьми, так похожи на них, но такие иные. Их звали по-разному. Для кого-то они были злыми двойниками, высасывавшими жизненную силу, для кого-то - хранителями от бед. Потому что одни – охраняли, другие – пугали. Все зависело лишь от характера. Спутники есть у всех людей. Кто-то чувствует его, а кто-то нет. Кто-то разговаривал с ними, кто-то считал дурными вестниками смерти и кознями зла. А они… просто тени.       Он от всех отличился. Привязанный к маленькому веснушчатому мальчику, он чувствовал одиночество. Он бесконечно и безответно стремился быть ближе.       Оградить. Спасти. Заботиться.        «Мог ли ты не любить любить его?»       Он давно очарован его улыбкой. Его глазами. Его бесконечной добротой к этому миру. С каждым годом быть простым наблюдателем становилось все сложнее. Он хотел существовать в его жизни, быть неотъемлемой ее частью.       Быть не очевидцем, но участником.       Или хотя бы просто… быть.       Он влюбился, еще тогда, в далеком детстве. Влюбился в заливистый смех, в веснушки, такие же, как у него самого, в бесконечную светлую красоту его огромной души. А сердце у Марко было большим и добрым, распахнутым для всех… кроме него.       Марко гнал его прочь. Как навязчивое видение, как назойливого комара. Будто боялся, что двойник и вправду выпьет его жизненную силу.       И тогда, в те далекие годы, тень Марко впервые решил изменить его судьбу. Стать тем самым участником.       Он поймал щенка, но поздно понял, что не может причинить вреда ни одному существу живого мира. И тогда он… попросил Марко.       В тот день ему впервые было больно. В тот день он лишился глаза. Но… так и не смог разлюбить. Не смог даже показать, насколько ужасно чувствовал себя в этот момент. Он уползал прочь, ощущая, как едкий густой дым заполняет выжженную дотла душу.       Спустя пару лет собака загрызла мать Марко.       Он знал, что так будет. И это знание причиняло ему в тот момент куда больше боли, чем выбитый глаз. Он не желал Марко зла. Не хотел видеть его сдавленно рыдающим, глушащим в мягкости набитой пухом подушке свою скорбь.       Он… никогда не желал зла. Каждый его шаг, каждое движение были продиктованы любовью. Слепым и глухим чувством, заполняющим его до краев. Оно тушило пожары жгучей боли. Оно распускало в его душе дивные цветы нежности. Оно светило ему в темноте. Оно вело его след в след за Марко. И он, не смея выйти к нему, давился восхищением и гордостью.       Марко вырос прекрасным солдатом. Марко вырос отличным другом. Марко вырос. Но… не изменил своего отношения.       Все его слова звучат как выстрелы. Он снова и снова стреляет, надеясь, что тень уйдет навсегда.       Нет.       Тот, кого мы видим в зеркале – нас никогда не покинет.       Лишь однажды за всю свою жизнь его тень был счастлив. В тот единственный момент, когда Марко не смог оттолкнуть. Когда тот, впервые, пусть и неосознанно, принял эти корявые пошлые ласки.       Он ведь не знал, как нужно выражать любовь. Он не мог сказать словами. Поэтому встал на колени.       Глупо было надеяться, что Марко поймет.       Любовь – это всегда отдавать.        Всего себя, в душном помещении. Стоя на коленях. Отчаянно. Рыдая. Давясь. И позволяя ему… представить на этом месте кого угодно. Мину. Микасу. Да хоть Шадиса.       Любовь – это всегда прощение.       И в этот раз он тоже все простит.       Простит мерзкого Жана, которого тот утешал и поддерживал.       Простит дверь, сквозь которую он бесплотным духом унесся прочь. Простит улицы, залитые кровью. Простит огромных титанов, разгуливающих между домов.       Простит Марко то, что он не боится умереть.       Простит Марко… смерть.       Он лег тенью рядом на мостовую, опираясь затылком на разломанные окровавленные доски. Он сплел свои пальцы в замок с окоченевшими пальцами Марко.       Ничего нельзя исправить.       Он знал, что так будет. Он смотрел на Марко и видел всего его сразу. Одновременно – и маленьким и взрослым, и мертвым, и живым. Он существовал вне времени. Сейчас он одновременно и лежал на мостовой рядом c Марко, и сидел c ним в манеже, и тут же - слушал сказку и задавал вопросы, получал палкой в глаз. И все это повторялось, раз за разом.       Совершал те же ошибки, говорил те же слова. Гладил холодные пальцы мертвеца и целовал живого. Снова и снова. Не взаимно. Безответно.        Для человека жизнь – прямая, для тени – лента Мебиуса. — Марко… неужели это ты?