Никто, кроме нас

      Диппер возвращается под Рождество: бродячим котом с мокрыми от снега следами, мнётся на пороге квартиры Мэйбл, запинается и с облегчением падает в её улыбку — приветливый широченный полумесяц в обрамлении испачканных арахисовым маслом губ. Мэйбл не спросит: «Где же ты был два года, Дипперс, придурок?», и ссоры прибережёт на завтра. Видно же, шлялся по времени и пространству без спроса. Ладно. Не то чтобы Мэйбл не обидно, только у брата пока от обид иммунитет, и дело не только в Рождестве и в том, что она скучала. Вот, возьми чай, только подожди, пока m&m’s растает. Диппер смотрит, как пухлые снежинки за окном тают на мокром асфальте, и думает, что в Гравити Фолз, наверно, всё уже замело: и Хижину Тайн, лишившуюся хозяев год назад, и маленькое кладбище на окраине. Дипперу стало вчера тоскливо, а сердце как будто сжал кто-то и медленно стал крутить, путая артерии, как наушники в кармане: праздник на дворе, но закон подлости никто не отменял, пусть и времени, вроде, прошло не мало. Просто это случилось под Рождество. Торчать в номерах дешёвых гостиниц Дипперу надоело: он будто бездомный, а, может, так и есть. Вот и квартира Мэйбл ему чужая. Когда-то, в Калифорнии, у них был общий дом детства, где они, пятилетние, воевали за последний кусок пирога, и, шестнадцатилетние, целовались до одури. Спустя пару лет Диппер оставил дом и Мэйбл, спящую на заплаканной подушке. Всё равно кому-то пришлось бы уйти, а матери с отцом, наверно, было проще простить дочь, нежели не по годам рассудительного, а значит, вроде как ответственного за всё, что близнецы сотворили друг с другом, Диппера. Год назад младший Пайнс потерял ещё и Гравити Фолз. Мэйбл касается висков брата, и пальцы её восхитительно тёплые. Голова Диппера на сестринских коленях: он смотрит снизу вверх как почти материнская полуулыбка сползает с её лица, веки опускаются, а между бровей залегает упрямо-горькая складка. — Всё будет хорошо, Диппер. Всё наладится, — твердит она свою вечную мантру. И Дипперу хочется верить. Асфальт, наконец, сдаётся снегу в плен, мир снова ждёт рождения своего младенца-бога, дабы сбагрить тому свои грехи, а Диппер думает, как было бы здорово им с Мэйбл умереть в один день вот такой же пушисто-тихой зимой. А до того быть вместе много-много лет, говорить до рассвета, пить пиво и наряжать ёлку. А ещё позвонить маме, вернуться, всё-таки, в Хижину Тайн, обнять Вэнди, которая всё ещё выше ростом и навестить Суса с семьёй. Жизнь ведь — она такая, в любой миг может оставить тебя одного с тысячью недовысказанных слов… В окружении нелепых розовых обоев и незнакомых запахов, Диппер вдруг отчётливо чувствует себя дома: рядом с Мэйбл, да, с ней, чудаковатой, широкоротой, с короткой милой-но-раньше-было-лучше стрижкой, тридцатидвухлетней…девочкой? Да, с ней, смешно сопящей в рукава черничного свитера, с зацелованными когда-то давно губами и белыми, постройневшими икрами. Потому что дом — это не столько место, где хранится больше всего твоих воспоминаний, сколько люди, с которыми ты их разделил. Диппер почти уверен: кто-то из них однажды опять нарушит вновь вернувшееся «вместе и навсегда». Впрочем, это поправимо, в отличие от смерти.