Судьба в стиле "рок"

— Все, Мария Алексеевна, поезжай домой, ты ничего больше не сможешь сделать, нужно только ждать. А ждать можно и дома, нечего тут бледной тенью по отделению слоняться, — заведующий возвысил голос, и Маша, собравшаяся возражать, промолчала. Он прав, ничем в этой ситуации не поможешь, теперь все зависит от самого мальчика, справится он с последствиями жутких побоев или сдастся. — Давай-давай, — поторопил ее начальник, подталкивая в сторону ординаторской, — иди домой, прими горячий душ и выспись, третий день из больницы не выходишь. И помни — как бы тут что не произошло, ты ни в чем не виновата. Мы не боги, к сожалению, четко это помни. Все, топай. Маша отцепила пальцы от руля и в который раз потерла лицо, пытаясь отогнать страшные мысли и относиться к ситуации философски. Заведующий прав, они не боги, и в этой подлой и несправедливой жизни и не такое встречается, но бессилие и отчаяние заливали все внутри ледяной волной. Да и погода, хмурая и дождливая, не способствовала улучшению настроения. Горячий душ сделал свое спасительное дело, и организм, вымотанный двумя сутками почти без сна и напряженной работой, отключился, Мария уснула…       Раскаты грома не утихали, а если наступала пауза, ее тут же заполняли пьяные крики, от которых не спасали ни закрытая дверь, ни подушка, ни ладони на ушах. Только если сильно зажмуриться и крепко закрыть пальцами уши, наступала относительная тишина, только вот сидеть так ночь напролет совсем неудобно. Но ничего, судя по тону голосов и разговорам, гуляющие скоро угомонятся, и тогда она сможет поспать. Ну как поспать, забыться тревожным зыбким полусном, готовая в любой момент вскочить на ноги. Из кухни послышался глухой кашель, долгий и взахлеб, резко оборвавшийся. Она отняла ладони от ушей и настороженно прислушалась: повисла тишина, потом один за другим раздались голоса, но мать молчала, и она уже приготовилась мчаться на помощь, но раздался глухой стон, а потом мать заговорила, и она выдохнула.       Гомон становился все тише, и наконец, повисла тишина, нарушаемая лишь раскатами грома да шумом дождя. Нужно только потерпеть до утра, а там все образуется. Темнота уйдет, и будет не так страшно, и очередная пьянка на кухне, случайные собутыльники и мать, которой откашляться становилось все труднее, не будут вызывать дикий ужас. Нужно только потерпеть до рассвета…       Она не поняла, что вырвало ее из дремы — интуиция, наверное. Сколько времени прошло? Час, два? Судя по темноте за окном и непрекращающейся грозе, не так уж и много. Что не так? Она сжала кулаки до боли в пальцах и прислушалась: тишина и темнота, но в ней кто-то был. Кто-то замер возле двери в ее комнату, а потом ручка стала медленно поворачиваться. Секунды, показавшиеся вечностью, и на пороге показалась мужская фигура, вцепившаяся в дверной проем. Животный ужас, накрывший с головой, мешал пошевелиться, и она словно сквозь вату слышала глухой шепот и неподвижно наблюдала, как фигура неверным шагом подходит к ее кровати. Запах спиртного резко ударил в нос, приводя в чувство, но вошедший с необычной для пьяного прытью протянул руку, хватая ее за плечо, и она из всех сил стиснула зубы, понимая, что на помощь ей никто не придет. Сама, ты должна защитить себя сама…       Мучитель грязно выругался, пытаясь перехватить ее поудобнее, но она резко дернулась, ударив кулаком в невидимое лицо. Подонок взвыл, но ее не отпустил, и она чувствовала, что задыхается от резкого запаха водки и ужаса, но понимала, что если сдастся, то все закончится, навсегда…       Подонок стиснул ее рот ладонью, но она ухитрилась укусить его, отчего тот снова взвыл и с размаху отвесил ей пощечину. Но только эффект получился обратный — боль отрезвила ее и придала сил, она пнула в темноту наугад, попав мучителю в живот, ударила головой ему по переносице, оттолкнула подонка, подхватила рюкзак, стоящий в изголовье, и выбежала из квартиры.       Небеса решили наказать этот город: гром гремел, не переставая, а дождь уже затопил улицы, грозя смыть с лица земли все, что попадется ему на пути, но она неслась сквозь струи воды, пытаясь забыть и смыть весь пережитый только что ужас. Подальше, туда, где никто не найдет и не узнает…       Подъезд оказался открытым, и она вошла, понимая, что дальше идти не сможет, да и незачем. Немного обсохнуть, дождаться утра и назад. Ей некуда идти, поэтому придется возвращаться, до следующего раза…       Дверь квартиры открылась бесшумно и неожиданно, и она судорожно прижала к себе сумку и пытаясь сползти с подоконника. Пожилая женщина, стоящая в дверном проеме, рассматривала ее спокойно и внимательно. — Ты опять здесь? — негромко спросила она, и волна стыда затопила лицо. — Я… уйду сейчас… — Куда? Она молчала, понимая, что пока на улице гроза, а дома пьянка, идти ей некуда. Женщина тем временем махнула ей рукой. — Заходи. Ты вся мокрая, заболеешь, а тебе нельзя.       Сил сопротивляться не было, тем более это правда, болеть ей действительно нельзя, опасно даже. Она осторожно вошла в квартиру и замерла на пороге, женщина куда-то пропала, а потом появилась с большим полотенцем в руках и стопкой одежды. — Проходи, вытри волосы и переоденься, это пижама моей внучки, она постарше тебя… была… Но думаю, тебе подойдет. Вскоре она сидела на диване, прикрытая пледом, пила горячий чай и пыталась не заснуть, потому что спать нельзя, никак нельзя… — Спи, девочка, не бойся, здесь с тобой ничего плохого не случится… Нельзя спать, нельзя, но как же хочется… И она почти заснула, но тут ужас последних часов неожиданно вернулся, и она резко села на диване…       Первые секунды Маша просто смотрела в пустоту, пытаясь вырваться из прошлого и прийти в себя, привычно сжала пальцы в кулак, дыша старательно и глубоко, чувствуя, как горячий пот стекает по ребрам, а сердце бьется где-то в горле. Сейчас отпустит, сейчас… Ей, конечно, больше не уснуть, но кофе она вполне может попить.       Посидев еще некоторое время, девушка осторожно встала, машинально отметив, что на улице темно, а окна заливает дождь. Снова дождь, усмехнулась она и отправилась на кухню. Помешивая кофе, она кусала губы, понимая, чем вызваны кошмары, и прикидывая, как долго они теперь будут ей сниться. Она справится, конечно, всегда справлялась, это только вопрос времени.       Майский очередной раз выслушал, что абонент вне зоны действия сети, выругался, отшвырнул телефон и распахнул окно. Капли дождя освежили, а шум воды немного успокоил, и Сергей принялся размышлять.       С Машей они расстались вполне мирно, созванивались как всегда, болтали, но вот уже третий день он не может до нее дозвониться. Сначала она трубку не брала, а теперь телефон совсем отключен. Что случилось?       Сергей посмотрел на часы и набрал номер ее больницы, но там отказались говорить какую-либо информацию о враче Градовой: «по телефону можно назваться кем угодно, приезжайте лично». Чертыхнувшись, майор еще некоторое время подумал, потом натянул куртку, подхватил ключи от машины и вышел из квартиры.       Дождь заливал лобовое стекло, отражаясь в фарах встречных машин и слепя глаза, дома в темноте выглядели одинаково, и он чуть не пропустил нужный, заметив номер в последний момент. Машины рядком стояли на стоянке, но Машиной среди них не было. И где она?       Майор прогулялся вокруг дома, пытаясь определить окна ее квартиры, и на углу наткнулся на ее машину. Ага, значит дома все-таки или нет? Окна десятиэтажки были темными, за исключением пары штук, но это явно не ее, судя по номеру квартиры, жила она где-то в районе четвертого-пятого этажей. Махнув рукой, он направился к подъезду, решив действовать по ситуации.       Звонок в дверь прозвенел неожиданно громко, и Маша еще не совсем пришедшая в себя, вздрогнула и выронила кружку из рук. Осколки веером разлетелись по полу, а капли кофе попали на босые ноги, но она не чувствовала боли. Одиннадцать почти, кто это мог быть? Руки снова противно затряслись, ноги стали ватными, но звонок прозвенел снова, значит, надо идти открывать. Надо ли? Можно сделать вид, что ее нет дома, свет-то выключен… А вдруг это из больницы про малыша приехали рассказать?!       Девушка стремительно прошагала в коридор и распахнула дверь. Меньше всего ожидая увидеть на пороге Майского, она охнула и попятилась, а потом, неожиданно для него и себя, подалась вперед и повисла у него на шее.       Майор ожидал всего или ничего, только не того, что она вот так вот его встретит. Он чуть покачнулся от неожиданности, когда она резко обняла его, обхватил ее за талию, придерживая, внедрился в квартиру, ногой захлопнув дверь, и прошел вперед, попав на кухню. Краем глаза отметив разлитый кофе и разбитую кружку, Сергей осторожно опустил Машу на стул, взял ее лицо в свои ладони и приподнял, вглядываясь в глаза. — Девочка, что случилось?       Он приехал, билось в голове, он каким-то образом узнал, что ей страшно, и примчался к ней. И вот когда он здесь, рядом, все ужасы прошлого и ночные тени разошлись, все хорошо, вот теперь все точно хорошо… — Все хорошо, — пробормотала она вслух и откашлялась. — Шутишь? Ты в зеркало себя видела? — Ага, дня три назад. — А сегодня? Нельзя в таком виде говорить, что все хорошо, не поверят. — А что с моим видом не так? Майор молча завел ее в ванную, и в зеркале Маша увидела бледную девицу с черными кругами под глазами и диким взглядом. Да уж, майор прав, краше в гроб кладут… Пока она умывалась и приводила себя в порядок, Сергей успел убрать осколки и лужу и поставил варить новую порцию кофе. Он молчал, позволяя ей собраться с мыслями и рассказать о случившемся, но Маша молчала, понимая, что не может ему сказать истинную причину своего странного вида, ведь тогда придется начать издалека, с самого начала, а это так… так стыдно, опасно, страшно и неприятно… Да и зачем, ведь рядом с ним все прошлое ушло туда, где ему и положено быть, а ворошить его — дело неблагодарное. Поэтому девушка рассказала только о том, что к ним в отделение привезли ребенка, которого жестоко избил пьяный сожитель его матери, так избил, что жизнь мальчика висит на краю, и прогнозы не берется делать никто, даже из самый старейший хирург, слова которого, по большей части, сбываются. Рассказала, как два дня с периодичностью она оперировала мальчика и мечтала собственными руками придушить ублюдка, надругавшегося над ребенком, и его мать заодно. А майор молчал, не перебивая и понимая ее как никто, ведь в своей работе он и не с таким сталкивался. Он молчал, держа ее ладони в своих руках, налил ей кофе, и соглашался с каждым ее словом. И Маша чувствовала, что напряжение трех дней и ужас снов отступают, отпускают ее, и на их место навалилась чудовищная усталость, словно узду, которая ее держала все это время, резко отпустили. Эмоции утихли, и она устало привалилась к стене, с полуулыбкой глядя на майора. — А ты чего примчался, на ночь глядя? — Я три дня до тебя дозвониться не могу, — и Маша почувствовала странное стеснение в груди и ком в горле. Господи, какое счастье, что ты здесь, Майский… — Возвращаюсь я из полей, — продолжал меж тем мужчина, — звоню девушке, а она опять потерялась где-то. Хорошо, что теперь у меня есть твой адрес, вот и приехал отношения выяснять… Он еще что-то говорил, но Маша с трудом воспринимала слова, борясь с усталостью и сном. Майор заметил ее состояние и замолчал на полуслове. — Мммм, да ты уже спишь совсем… — Нет, — встрепенулась она, боясь, что он уйдет, она останется одна, и сны вернутся снова. — Пойдем спать, — Сергей осторожно поднял ее на ноги и повел в комнату, уложил на диван, прикрыв пледом, и усмехнулся, глядя, как быстро она заснула. А потом хохотнул — ну что, Майский, получил? Первое свидание он как-то иначе себе представлял, но это Маша, а с ней все не так, к счастью…       Ему показалось, или он услышал нотки паники в ее голосе? Постояв возле нее еще немного, майор вздохнул, чуть сдвинул ее и пристроился рядом.