Mein Kommandant

Идея, как и всё торопливо взращенное на водке и перваче, молодцеватой удали и безмерно загадочной польской душе, появилась неожиданно. Ещё минуту назад не было и тени этой крамольной идеи: было просто весело, душно и шумно, пил, или уже скорее сказать, квасил, высший офицерский состав шестнадцатой советской армии. У генерал-полковника Рокоссовского был двадцать первого декабря сорок третьего года сорок седьмой день рождения. Но достойным поводом для праздника это не явилось бы, если бы не прекрасные результаты зимних наступлений. Недавно была с блеском завершена Гомельско-Речицкая наступательная операция на Белорусском фронте, немцы были порваны, ослеплены и отброшены назад на сто тридцать километров. Группа немецких армий «Центр» была почти отрезана от группы армий «Юг», был освобожден город Гомель и успех был неоспоримым. Вскоре планировалась следующая наступательная операция, замёрзших захватчиков, как перепуганных кур, собирались потоптать и отогнать ещё дальше. Конечно, побочным эффектом этих успехов являлись многотысячные потери, но война есть война. И тот, кто не потерялся, в перерывах между ожесточёнными наступлениями мог отдохнуть. Отдыхали и здесь, на местах своей боевой славы, в белоснежных полях под Москвой, ещё недавно — подле линии фронта, а сегодня уже в глубоком-глубоком тылу. Здесь происходило торопливое переформирование армии, на которое отпущен был один только месяц — весь этот волшебный декабрь. Война вовсе не приостановилась на это время, много западнее она по-прежнему бушевала в снегу подожжённым ульем, но под Москвой было тихо. А где тихо, там скучно. А где скучно, за стенами холодно, но в доме тепло и не голодно, там душа просит праздника. Поэтому и праздновали, уже который день, уже неделю, ненадолго отвлекаясь для исполнения своих служебных обязанностей, а после снова возвращаясь к огромному дому, отданному под штаб. Располагался, вернее, вальяжно расселся и растёкся по столу урезанный временный штаб переформировываемой армии в небольшом городке, почти не тронутом войной. Всего здесь было в достатке. Едва отошедшие от ужаса местные жители обожали освободителей, а сами освободители были добры и приветливы. И сам Рокоссовский, как олицетворение этой боевой славной армии, тоже пребывал в прекрасном расположении духа. Он теперь по полному праву назывался непобедимым, по праву принимал любовь и почитание от одних и уважение и безграничную преданность от других. Сам он в эти декабрьские ночи почти не пил, но другим этого не запрещал, понимая, что здесь тыл и что так положено. Но в свой день рождения, поддавшись уговорам, он тоже принял и тоже откинулся на жалобно скрипящем под ним стуле, тоже вовлёкся в бессвязные разговоры о скорой победе. В тот вечер за уцелевшими под бомбёжками окнами плясала густая декабрьская тьма, такая же непроглядная, как и год, и двести лет назад. В тот вечер веселье приняло слегка агрессивный характер. К одиннадцати за родину и Сталина выпивать перестали, а стали вспоминать погибших. Градус повышался и скоро стали стучать кулаками по стулу и то и дело горестно ронять голову на руки. Рокоссовский обычно речей не читал, но сейчас, распалившись от натопленных печек и расстегнув верхние пуговицы на гимнастёрке, развалившись на медленно погибающим под ним стуле и не выпуская из пальцев сигареты и ребристого края гранённого стакана, стал говорить, неловко шепелявя и проглатывая окончания слов, но всё равно властно, дельно и громко, о том, как они будут разбивать немцев. Совсем скоро. Всех их разобьют и страну их растопчут, дойдут до Берлина. До Берлина, слышите? Рокоссовский в такие моменты не стеснялся горделиво и по-свойски замечать, что он всегда знал, в первый же день войны решил, а потому и знал, что дойдёт до Берлина, отплатив каждому проклятому немцу сторицей за всё то, что эти сволочи натворили. Да, генерал Рокоссовский славился, вернее, был известен своей жгучей нетерпимостью к фашистским захватчикам. Врагов он презирал и ненавидел, впрочем, так же, как и все простые солдаты, одним из которых он по сути являлся, но всё же он ненавидел врагов чуточку сильнее. У него на то были причины. Не все из присутствующих на празднике эти причины знали, но и не зная, легко можно было догадаться. Генерал Рокоссовский был, и это было очевидно и заметно в каждом его жесте, слове и действии, озлобленным и жестоким. Он не был жесток к своим, но он таковым был, а потому его свирепая цепная злоба и жесткость водопадом рушились на врагов. Подобной иссечённой шрамами бойцовой рысью он стал не от хорошей жизни, а от того, что с ним, по слухам, делали до войны. А по слухам, по этим непроверенным и опасным слухам, генерала Рокоссовского, несомненного героя и Первой мировой, и Гражданской, целых три года с тридцать седьмого по сороковой таскали по застенкам НКВД. Что с ним там делали, догадаться нетрудно. Об этом ярче любых красочных рассказов говорят его выбитые передние зубы и обожжённые, не раз раздробленные пальцы с искорёженными гнутыми ногтями. Опять же по слухам, Рокоссовский ложных показаний не дал ни на себя, ни на других, хоть пришлось ему очень несладко. Такая обескураживающая стойкость и всепреодолевающее мужество не могут остаться незамеченными. Поэтому Рокоссовского, почти сразу же, как только выпустили из тюрьмы, назначили на высокую должность и окружили полагающимся ему почётом. Такие перескоки от пыток и ледяного, залитого кровью и грязью пола карцера до звания генерала и командования военным округом кого угодно выбили бы из колеи. Но только не его. Но злобу, отчаянную боль, сопротивление, трёхлетнее сопротивление, такие долгие страдания по надуманному доносу — совершенно ни за что, презрение своих, падение к самому дну, сошествие в ад — разве это можно просто забыть, вычеркнуть из памяти, словно не было? В Рокоссовском было за три пыточных года воспитано столько ожесточения, озлобленности, жестокости и желания отомстить, что хватило бы на батальон. Но ни капли страха, ни капли забитости и отчаяния не было в нём. В таком положении человек либо разрушается, либо наоборот становится стойким как титан. Но после всего, что было, своих же ненавидеть не станешь? Не во вновь обретённой семье же станешь распространяться о желании собственными руками свернуть кому-нибудь шею? Ведь если рассудить, никто ни в чём не виноват, все просто делали свою работу. Рокоссовского просто проверили. Настолько тщательно проверили, что не осталось ни крохи сомнения в нём. Зато в нём осталось очень много бессмертных сил, жестокости и планомерной жажды крови. Хоть чьей-то. Вражьей, хоть враг сменился. Враг больше не был тем врагом, что бил молотком по пальцам и загонял под ногти раскалённые иголки. Враг теперь стал врагом ещё более ненавидимым — захватчиком родной земли. И этим захватчикам никто пощады давать не собирался, так же как и они тем, кого губили. Из-за всего этого и от понимания сердечной серьёзности слов генерала, один из сидящих неподалёку от Рокоссовского полковников, выслушав его размеренные, но гневные слова, неудобно заёрзал на своём стуле, отвернулся, выдохнул, отложил солёный огурец на тарелку и прикрыл рот рукой. Потому что понял масштаб той катастрофы, которую учудил. Ведь этот полковник, как и большинство других лебезящих перед Рокоссовским прихвостней, несколько дней до этого ломал голову над тем, как бы выслужиться. Ведь повод самый простой, безопасный и подходящий — праздник. И надо на этот праздник генерала Рокоссовского чем-то порадовать, удивить, чтобы разбавить скуку и развеселить. И поэтому полковнику, знающему, что именно войска Рокоссовского изловили год назад под Сталинградом фельдмаршала Паулюса, пришла в голову забавная мысль этого самого Паулюса преподнести в качестве подарка и циркового медведя. Ну а что? Отсюда до Иванова, где среди лесов таится генеральский лагерь для военнопленных всего ничего, несколько часов езды. Идеальное совпадение. Всё что нужно, это несколько телефонных звонков, несколько рявкнутых в трубку приказов, упоминание нескольких очень звучных фамилий, и всё. На том конце провода оробели, что-то заблеяли, но очередной рявк заставил их окончательно задохнуться в их «Будет исполнено... Но ведь нельзя же... А впрочем, так точно! Под вашу ответственность». Всё прошло как по маслу. Декабрьский вечер на мгновение прервался. Дверь приоткрылась, и в неё вошёл боец, мигом заулыбавшийся и заалевший от съестных запахов и от тепла. Ему тут же налили, похлопали по плечу, посетовали на мороз и темень, а он только минут через пять опомнился и отрапортовал, что по приказу доставил в штаб шестнадцатой армии фельдмаршала фон Паулюса. - Да никакой он не «фон», - произнёс вдруг генерал Рокоссовской, оказывается, услышавший этот ведущийся на другом конце длинного стола разговор. Он отставил стакан и сел на своём стуле ровнее. - Ну ведите его. Несколько лиц побледнели, несколько распереживались, а большинство повернулось к Рокоссовскому, не требуя, боже упаси, объяснений, а просто поддерживая своим непониманием. А Рокоссовский откинул одну руку за спинку стула и кивнул рядом с собой, чтобы уступили место. Место уступили так быстро, будто там никого и не было. В помещении все затихли. Почти как в театре, перед тем как поднимается занавес. Шуршание, звяканье стекла и шарканье не прекратилось, но стало так тихо, что можно было различить вьющийся в печной трубе дым и вьющийся над крышей ветер. Свисающая с потолка электрическая лампа сыто мигнула, словно глаз тигра. Заливающий комнату свет стал ещё желтее. Давно допевшая пластинка на патефоне начала уютно и сухо потрескивать. Кто-то щёлкнул спичками, закуривая. Кто-то приподнялся и под его весом прогнулись половицы. Кто-то проехался ножками стула о пол. Кто-то умер, а кто-то родился. И всё это произошло задолго до того, как дверь снова раскрылась. Из полутьмы неосвещённого коридора в неё вошёл всё тот же боец, а позади него метнулась по дверному проёму тень. Боец, сердясь, обернулся, что-то промычал, обращаясь к тени, и та нехотя выплыла из защиты. Это и был фельдмаршал Паулюс. Его встретили усмехающимся и самодовольным, но всё-таки немного сконфуженным безмолвием. Боец, испугавшись, что странная пауза затягивается, принялся снимать с Паулюса шинель, хоть тот, похоже, не горел желанием с ней расстаться. И это с его стороны было благоразумно, потому что под шинелью на нём была немецкая форма, уже немного выцветшая и обтрепавшаяся, но нисколько не потерявшая внушительности, элегантности линий и, наверное, красоты. Все сидящие в этой комнате тоже были более или менее в форме, но никто из них не мог бы с Паулюсом сравниться. Хотя бы потому, что все в комнате были, как и положено высшему офицерскому составу Красной армии, сильны, мощны, широки и тщательно откормлены. А Паулюс был совсем худой, высокий и стройный и его истончившаяся, лишь чуть-чуть висящая на нём форма только сильнее подчёркивала его бессильное изящество. Но не в изяществе, разумеется, дело, а в самой этой форме, которую все сидящие в комнате люто ненавидели, а если не ненавидели, то крепко презирали. И особого рода презрения был достоин блестящий Рыцарский крест, ровно лежащий под шеей Паулюса, и все его потерявшие цвет нашивки на кителе. Разлившимся по помещению рефлекторным желанием было разорвать его в клочья, его, подлого врага, разорвать, растоптать и уничтожить. И дело не только в форме и его аристократичной измученной худобе. Дело в его лице. Которое, опять же в отличие от большинства находящихся в комнате, можно было назвать красивым. Не просто красивым. Тысячу раз красивым. Все это видели. Все это вынуждены были признать, особенно сейчас, в тот момент, когда Паулюс, стоя ровно, спокойно и не сутулясь, всё-таки не смел оторвать взгляда печальных и горестных синих глаз от пола. Он был причёсан, приведён в порядок, бледен и чист. Он, должно быть, и сам понимал, в качестве кого он здесь находится, и сам, наверное, ощущал запахи разлитого по полу спирта, солдатские запахи грязи и хлеба. И сам, конечно же, понимал, как выглядит в направленных на него враждебных глазах. Сам осознавал свою лёгкость, свою бессильность, свою пленённость и шаткость. Свою игрушечность и свою беду. - Ну, кам цу мир, - тихо произнёс Рокоссовский. Может это и правда было шуткой, но никто не улыбнулся. Но зато многие торопливо опустили глаза к своим тарелкам и стаканам, а уши и языки к разговорам. А Паулюс, как только услышал обращённую к нему команду, тут же пошёл, словно на верёвочке, и Рокоссовский мог только подивиться, как хорошо и правильно за те десять месяцев, что они не виделись, фельдмаршала воспитали и научили манерам. Фельдмаршала. Он был фельдмаршалом до сих пор, и, хоть в его походке не осталось следа былой хозяйственной царственности, голову он нёс по-прежнему по-королевски и движения его изящного корпуса по-прежнему были точными и летящими. Рокоссовский ногой оттолкнул от себя и от стола стул, на который Паулюс, бесшумно подойдя, послушно и с достоинством окольцованного орла опустился, благочинно прикрыв глаза тёмными ресницами. Он, как натурщик, позволял себя рассматривать. Как игрушка он позволил бы с собой играть и себя трогать. Он позволил бы сделать что угодно, потому что ничего не мог предотвратить. - Что, птичка, попалась? - Рокоссовский склонил голову, откровенно любуясь. На этого немца, хоть он и был грязью и фашистской сволочью, смотреть было приятно. Приятно не столько потому, что он красив и грациозно, излишне тонко сложен, сколько потому, что эта чистопородная красота и меланхоличная тоска как у киноактёров теперь подчинены только одному факту: он пленный. Лучший трофей, ни он сам, ни его тело, ни его скучающая по дому душа ему не принадлежат. Паулюс вдруг поморщился, отвернулся в сторону и едва заметно сгорбил спину. Рокоссовскому это не понравилось. Его нога в сапоге по-прежнему лежала на краю стула, и он ощутимо толкнул. Паулюс возмущённо вскинул взгляд, но тут же усилием воли затушил себя изнутри, только его лежащая на колене узкая ладонь стала подрагивать. А Рокоссовский, встретившись с его невероятной мягкости цвета синими глазами, искрящимися под дутым электрическим освещением лиловым отблеском, лениво отвернулся, чтобы проследить за тем, как кто-то из офицеров, поддавшись на воркующие уговоры своей подруги — одной из немногих женщин при штабе, пошёл к патефону, чтобы поставить пластинку снова.