Mein Kommandant

В комнате было светло, жёлто-розово после дождя. Отцветающее лето залетало мокрыми пушинками и отбившимися редкими каплями в открытое окно. Окно было на втором этаже упрятанной в среднерусских лесах той самой казённой дачи, на которой Паулюс жил уже давно. Пронёсшийся мимо ливень отогнал тюль к углу подоконника, и сейчас, хоть всё уже успокоилось и гром оттрубил, откатываясь вдаль, в окно с размаху задувал ветер, прохладный, но нежный, как молоко, влажный и упоительный. Рассказывающий, что в июле уже студёные росы и туман над полем. И близились пасмурные сумерки, которые с запада весело разгоняло выпроставшееся из туч ещё высокое солнце, наверняка рисующее десяток вечерних радуг. Безучастно направив взгляд в окно, фельдмаршал Фридрих Паулюс сидел на краю кровати, набросив на свои худые голые плечи советский китель, неподъёмно, плотнее кольчуги, нагруженный железками медалей и орденов. Китель этот Паулюсу был велик. При каждом движении саднящего от боли плеча железки тихо и кротко звякали. Рядом на кровати, отвернувшись к стене, мирно похрапывал тот русский командир Рокоссовский. Вздохнув и повернувшись от окна, Паулюс стал со вновь возросшим интересом рассматривать широкую и могучую спину. Наискось между лопаток её просекал огромный кривой шрам с дорожками ответвлений. Беловатые рубцы напоминали рисунок горных гряд... Да, ещё в сорок четвёртом Костя рассказывал, что это его весной сорок второго под Сухиничами серьёзно ранило осколком снаряда. У него были и другие шрамы, старые, едва различимые на пояснице и ползущие по ногам — с Гражданской войны. И на руках — множество мелких, принесённых с войны невидимой. Паулюс такой боевой раскраской похвастать никак не мог. Поэтому, снова решившись на это, Паулюс, звякнул его медалями, протянул руку и погладил кончиками пальцев твёрдые шрамы у лопаток. Возле этих шрамов, больше по бокам, лежало несколько совсем новых. Красновато-розовых ровных и кое-где подёрнувшихся кровью полос, которые Паулюс оставил полчаса назад. В тот момент, когда было больно. А ведь больно и правда было. Лишь бы только не оттолкнуть этим Костю, Полюс эту боль как мог скрывал, но не очень успешно. Боль на этот момент уже давно стала не основополагающим фактором, а чем-то несущественным, чем можно наслаждаться и с чем можно легко справиться, закусив губы и зажмурив глаза. И Паулюс делал и то, и другое, но всё равно измученные звуки у него вырывались. А Костя, у которого отношение к боли было прежнее, раз и навсегда ему привитое, только услышав эти стоны, сразу останавливался, чем делал только хуже. Замирал и спрашивал своим совсем осипшим скользящим голосом этот дурацкий русский вопрос, не имеющий конкретности и смысла: «Ну что ты, что ты?» И целовал куда придётся, путался пальцами в волосах, как в остриженной конской гриве, и гладил по рёбрам, успокаивая и утешая. А Паулюс приоткрывал глаза и со страданием отзывался тем глазам, что лежали напротив — до невозможности светлым и чуть-чуть тревожным. Паулюс отвечал ему слабой улыбкой и лёгким мотанием головой: «Ничего. Ничего, Костя». А после снова закусывал губы, уже до крови, лишь бы не издать сдавленного звука. А звуки эти так и рвались в прохладу шумно заметающего подоконник дождя, потому что было больно, удивительно и тяжело и всё ещё немного страшно. И чтобы это заглушить, Паулюс царапал ему спину, натыкаясь ногтями на борозды шрамов и ещё не понимая, что это, но и не находя в себе сил сохранить этот вопрос в памяти. Потом это, должно быть, и Костю измучило, потому что он отстранился. Сразу стало легче, но и безумно более одиноко. Дождь по листве клёнов заклокотал глуше. - Я тебе сказал, больно делать не стану. Никак и никоим образом. Ни я тебе, ни ты мне. Этого и мне, и тебе и так хватило... - его родной и любимый голос в дожде терялся, сливался с ним в шелесте. Паулюс любил этот голос. Так сильно любил... Решив, что объяснять всё словами слишком долго, Паулюс вернул его, так и не отстранившегося достаточно далеко, к себе, потянув за руку, и поцеловал. В первый раз. Губы у русского командира были горькие и солоноватые, как мука. Это подействовало. Целоваться и сейчас, и потом, Костя всегда избегал, должно быть, стыдясь своего недостатка зубов. Он ещё в сорок четвёртом рассказал, как и где он не раз и не два бывал подвержен пыткам и избиениям. Паулюс, когда слышал обо всём этом вряд ли приукрашенном ужасе, уже тогда, в сорок четвёртом, готов был пойти на всё, что угодно, лишь бы только Костя... А теперь Костя разорвал поцелуй и толкнул Паулюса спиной на кровать. Немного злости сверкнуло в его белых глазах. В нём всегда было много злости. Паулюс ещё в сорок четвёртом узнал, откуда. И давно уже этой холодной ярости не боялся. Она предназначалась врагам, а не военнопленным. Паулюс перевернулся и спрятал горящий взгляд в подушке. Стыдно. Как же стыдно, при этом перед Костей и стыдно. Перед ним, накрывшим сверху сильным, колючим и жарким, не дающим вздохнуть покрывалом, шипящим от слетающих касаний и двигающимся, как тяжёлый танк. И перед его губами, мягко, по-лошадиному ухватившими за загривок. А затем они поднялись вверх по шее к волосам. В них Костя ткнулся носом, после чего снова пошёл вниз, целуя лопатки и плечи. Упираясь лбом в позвоночник и выдыхая. После всей той невозможной нежности, на которую способен только самый жестокий и опасный зверь, Паулюс уже никак не мог хотя бы самому себе признаться, что ему что-то не нравится. Снова стало тяжело и больно, но теперь Паулюс усилием воли заставил себя произнести это дивное русское имя с упоительной растянутостью. В ответ на это Костя подхватил его рукой под живот и притянул к себе. А Паулюс только поддался и, насколько позволял его щучий позвоночник, выгнулся, скребя под собой простынь. В какой-то момент Паулюс перешёл на немецкий. А потом на истерзанные в груди выдохи вперемешку с единственным именем. А потом всё стихло. Паулюс минут десять не решался из-под него, мигом уснувшего, выбраться. Не то что бы было удобно, но было тепло и надёжно. Как под каменной Кремлёвской стеной, как под мягкой могильной плитой, скрывающей от грома и грозовых туч — спокойно. Кое-как всё-таки высвободившись, Паулюс сел на краю кровати. И потом надел его китель. Зачем? А просто так. От него тоже пахло дымом, одеколоном и хлебом. А войной и причитающейся ей грязью больше не пахло ни от кого. Из внутреннего кармана Паулюс достал сигареты и свою старую зажигалку. Хотел попробовать закурить, но потом подумал, что дым Рокоссовского разбудит, и не стал. А стал просто смотреть в окно. За окном лежало такое прекрасное и чистое, умытое грозой послевоенное лето.

***

Когда Рокоссовский проснулся, комнату уже до потолка затопили сумерки. Немца, Фридриха рядом не было. За секунду смерив тревогу, Рокоссовский поднялся и стал недовольно одеваться. Вот, выспался, что ночью будет делать? Ведь собирался остаться, а организм больше четырёх часов сна в сутки по-прежнему не принимает. Впрочем, ладно, тут что-нибудь можно придумать. Закрыв окно от начавшего заплетать сад тумана, Рокоссовский вышел из комнаты. Паулюс нашёлся на веранде. Где с благопристойным видом, лампой на столе, очками на лице и томиком Чехова в тонких руках хлебал свой травяной чай, как одинокая королева. Наконец задохнувшись нежностью, Рокоссовский подошёл к нему и стал трепать за шею, мотать его голову, лаская как любимого пса. Или как дорогую лошадь. Опасаясь неловкости, а потому действуя более резко, чем мог бы. - Я тебя под Москву перевезу. - Зачем? - как покладистый кот, Паулюс терпел, но уже начинал колотить хвостом. Больше, чем это, всё равно не сделал бы. - В театр будешь ездить. И я там чаще буду бывать, сюда ехать далеко. Я буду навещать тебя. А тебе... Ну вот всё, чего захочешь, всё будет. Чего ты хочешь? - Тебя хочу, - Паулюс вывернулся и в несколько глотков допил чай и отбросил книгу подальше. - Это как? - Просто хочу и всё. Ты чудесный. - Ну так я здесь. - Поэтому я доволен... - Ты, наверное, домой хочешь? - Рокоссовский отошёл от него и, надумано зевнув, выглянул в темнеющее окно. Это предположение было тем немногим, от чего Рокоссовский в отношении немца тревожился. Этого даже маршал Советского Союза не мог сделать — вернуть его домой. - Хочу, - Паулюс сказал это осторожно. Он и правда хотел домой. Но, как ни странно, не сильнее, чем быть здесь сейчас. Он поднялся со стула и выключил лампу. Костя излишне торопливо обернулся. В последних сумерках и неясном свете первых звёзд его глаза сверкнули как у волка. - Ты куда собрался? - Обратно. Пойдём, победитель, - улыбка должна была быть забавной и тихо-счастливой, но из-за такого вот напоминания о том, что домой ему не суждено вернуться, стало грустно. Немного обидно. Захотелось даже огрызнуться, чего Паулюс ни за что не стал бы делать. Он никогда не сказал бы этому человеку ни одного несогласного слова... Но Паулюс не мог пойти за ним. А даже если бы и мог, не пошёл бы. Только всегда оставался бы на месте и ждал бы его прихода. Его своевольное немецкое беспородное сердце тоже выбрало себе место у Кремлёвской стены. Где угодно, только с ним рядом, чистокровным, благородным и самым лучшим... У этих восточных степных дикарей, кажется, был обычай, хоронить коня вместе с хозяином. Паулюс был не против, но отчего-то был уверен, что умрёт раньше. Но не раньше того дня, когда они навсегда расстанутся. Расстанутся как победитель и пленный, не друзья же они, в самом деле, и не товарищи. Костя будет ещё жить долго, работать, отдыхать в Сочи, писать книги и жить не греша. А Паулюс будет жить лишь одним скорбным воспоминанием о Сталинграде. И единственное, что ему дано, это несколько милых воспоминаний других. Не о поздней любви, не надо себя обманывать. Лишь об одиноком ожидании и его глазах, цвет которых однажды не удастся воспроизвести. - Будешь получать свои репарации, meine Liebe. Я отдам тебе всё, что у меня есть. Попробую оправдаться за эту войну и за немецких солдат, один из которых очаровал тебя так много.