Mein Kommandant

Время действия — июль 1945 Паулюс терпеливо ждал его со дня на день. Он ведь позвонил. Костя. Сказал, придет. Много дел. Но на пару дней приедет. Слыша в трубке его голос, Паулюс был уверен, что ни у кого никогда не было более очаровательного, речного и июльского голоса. Паулюс уже почти год жил на ещё бы чуть-чуть и роскошной даче под Нижним Новгородом. Он уже давно своим содействием борьбе против нацистской Германии заслужил себе максимально комфортные условия. Он выполнил всё, что от него хотели: накатал обращение «К военнопленным немецким солдатам и офицерам и к немецкому народу», выступил по радио, вступил в комитет «Свободная Германия», стал и чуть ли не коммунистом и, да, стал одной из важнейших пропагандистских фигур в борьбе с нацизмом. Терял он при этом не только свою честь, впрочем, этого давно не было, но и личную совесть. Самым страшным представлялось то, что сделают с его семьёй за его предательство. Это было достаточно высокой ценой, но Паулюс заплатил её. И теперь жил в прекрасном загородном доме в компании старушки-кухарки и нескольких часто меняющихся человек охраны, которые были незаметны, но стоило ему выйти из дому, как они тут же возникали поблизости. Война закончилась. Это известие Паулюс принял почти безразлично. Он знал, что для него ничего не изменится. Он всё так же продолжит послушно изучать труды классиков марксизма-ленинизма и подолгу бродить по окрестным лесам. В сопровождении держащегося поодаль охранника, разумеется. Но в целом он мог представить, что он свободен. Встаёт когда хочет, ложится спать, когда вздумается, и его выбор: идти ли ловить рыбу на реку или собирать землянику вдоль железной дороги. Он был не счастлив, но спокоен. Ведь больше было нечего бояться. Тот, кого он быстро научился называть Костей, редко приезжал. Разумеется редко, война всё-таки. Он приехал два раза в сорок четвёртом и два в сорок пятом. А с того момента, как война закончилась, ещё ни разу. И если Паулюс и мог чего-то ждать, так это только его приезда. Костя всегда сообщал, что приедет, и всегда на несколько дней запаздывал. Приезжал он только на пол суток, никогда не оставался на ночь. Всё, что успевали, это только погулять по ближайшему лесу и попить чаю. Костя много рассказывал. О войне и о себе. Паулюс всё слушал и смотрел на него глазами совершенно смирившимися, покорёнными и не немецкими. Теперь, по всем статьям сдавшись и отказавшись от всех своих прежних убеждений, Паулюс мог всецело сдаться и ему. И сдался. И в первый же его приезд сказал об этом. Русский язык не выдерживал никаких нежных признаний, поэтому Паулюс, заранее подобрав слова, сказал на немецком. Костя глянул на него как только он один умел: одним светло-голубым взглядом осторожно счищая кожу и разбирая по костям, доходя до самой души и цепко забирая из неё истину. А потом кивнул, показав, что понимает. «Ich fürchte, nein». Паулюс уже два с половиной года ни с кем не бывал так близок как с ним. То, что произошло между ними тогда под грозой в машине, Паулюсу сначала казалось ужасным и невозможным. Первую пару дней. Потом стало казаться не таким уж страшным. Потом самым лучшим, что только было с ним на русской земле. Потом он вспоминал об этом только лишь с тоскливой нежностью. И хотел повторения без слов. Кто не хочет? Но тогда, в мае сорок четвёртого, после объятий в камере Рокоссовский быстро ушёл, сказав, что они ещё встретятся. И Паулюсу только и осталось, что ждать и ждать. И когда через несколько долгих месяцев всё-таки дождался, то, хоть и боялся, но, истосковавшись, был готов на всё. Но на попытку обнять Костя так строго отстранил его своим шипящим «Eilen Sie nicht», что от вылитого на голову ушата холодной воды было бы менее одиноко и обидно. Но Паулюс не мог ставить условия. Мог попытаться обидеться, но разве это сработало бы? Когда Костя в следующий раз приехал, то по одному губительному предостерегающему взгляду Паулюс понял, что приближаться нельзя. Но он всё равно был счастлив от каждого появления Кости. Он всё равно ждал только его. Больше некого было ждать. Но не в этом дело. Хоть они об этом не говорили, Паулюс понимал, в чём дело, и не настаивал. Он вообще был не в праве на чём-либо настаивать. Он мог только слушать. Закрывая глаза, слышать его голос в трубке, целомудренно обнимать при встрече и прощании и, пока он рядом, не отходить от него ни на шаг, ценя каждую секунду. Приятнее всего было смотреть на него. Всё-таки отойти на несколько метров, так чтобы стволы берёз разделяли их, и идти с ним по редкому солнечному весеннему лесу, слушая его слова и всем сердцем помогая лететь комочкам грязи из-под его сапог. И смотреть на него со стороны. Как он поворачивает голову, как двигается, кладёт руки на пояс, открывает двери, отодвигает стул. Какой он во всём, что ни делает, мощный, ровный и правильный. Какая глубокая дворянская роскошность переплетается в этом человеке с обычной рабочей стремительностью. Паулюс предполагал, что это и есть любовь и привязанность: видеть и пропускать через себя каждое его действие. Каждое пряча как драгоценность, каждое унося на глубину. И вот теперь война закончена. Давно. Два месяца как. И он приехал. День был пропылившийся и душный. Слишком тяжёлый, снова с самого утра с востока грозилась наползти гроза. Паулюс ждал её и его, часто выходя на крыльцо и прислушиваясь. Но тот момент, когда Костя всё-таки приехал, как всегда упустил. И потому выскочил из дома, как птица. А Костя уже стоял перед входом на крытую веранду среди клумб кустовых роз, уже обменивался дежурными репликами с подошедшей охраной. Не выйдя полностью из входных дверей, держась руками за створку, Паулюс старательно высчитал четыре секунды после того, как встретился с его внимательным взглядом, от которого ничего никогда не скрылось бы. И затем кинулся к нему. И получил своё причитающиеся — объятья, которые с каждым разом становились теплее. Сейчас Паулюс просто повис у него на шее, про себя твердя его имя. Но излишне дружески Костя его отпихнул. Паулюс послушно отступил, восторжённо не зная, куда деть руки, сложил их на груди, улыбнулся и оглядел этого настоящего героя. Со скептическим поклоном головы отметил, что орденов прибавилось. Их с каждым разом становилось всё больше, и однажды всю эту тяжёлую сбрую просто не получится оторвать от земли, конечно. Проходя мимо, Костя потрепал его по плечу и вошёл в дом. Паулюс задержался, чтобы, победно нахмурившись, смерить взглядом охранников. Да. Да, ребята, Константин Рокоссовский, маршал вашего дражайшего Союза. Впрочем, терять на это время непозволительно. Изгнав из кухни посторонних, Паулюс сам стал поить своего самого дорогого гостя чаем и угощать, чем мог. От беспросветной скуки выращенной позади дома клубникой, придорожной земляникой и черникой, что ещё не совсем дозрела. Костя пробовал всё это, пересыпанное сахаром и сметаной, и говорил, что ему нравится. И говорил о Берлине. Он-де там побывал, и ему там сразу надоело. - ...Парад смотрел? По телевизору? - Рокоссовский хитро смотрел на него через стол. Вряд ли издевался, хотя да. Издевался. - Смотрел, - Паулюс послушно опустил глаза и скромно улыбнулся, ведя рукой сахарницу по скатерти. Конечно смотрел. Тут нельзя было не посмотреть, ему и телевизор в дом доставили специально для этого просмотра. Теперь огромный ящик из тёмного дерева стоял закрытым. Только раз его зеркальная крышка была поднята и в чистом отражении рябого серого экрана фельдмаршал Паулюс в первый и в последний раз увидел Красную площадь. Эту площадь, силуэт Кремля и зубчатые стены Паулюс по своему невыполненному плану должен был увидеть с совсем другого ракурса. Но не сложилось. Смотреть на стройные ряды солдат и на бросаемые на землю фашистские знамёна было почти безразлично. Сердце забилось сильнее и слаще, только когда диктор отрапортовал, что командует Парадом Маршал Советского Союза Рокоссовский. И Паулюс увидел его и узнал через пегие волны. Его, на высоком и стройном, тонконогом и нервном, черногрудом гнедом коне, который был настолько породист и выезжен, что, наверное, от осознания величия момента, даже ушами прял по распорядку. А уж как гарцевал, изящно и горделиво оскальзываясь на мокрой брусчатке, как переставлял точёные копыта... Передние были обмотаны белыми бинтами, и ничто не могло выглядеть более аристократично, чем эта изысканная лошадь, круто держащая голову и высоко задирающая ноги в аллюре при летящем галопе. Белого коня под Жуковым Паулюс ревниво обозвал старой клячей. Тот и правда был грузноват, и, хоть и не менее породист, но не мог сравниться с чёрной молнией, с чистокровной верховой караковой масти. И с тем, как Рокоссовский держится в седле. Как приподнимается в стременах, держа одной рукой поводья... - И как тебе? - его веселый по-прежнему глухой и стелющийся голос, как у сорвавшего глотку волка, плыл по кухне, словно дымок. В кухне всё было из дерева, всё чисто и уютно. Пахло мятой и эстрагоном. Травы, связанные пучками свисали с верёвки у печки. Паулюс осуждающе цокнул и придвинул сахарницу к себе. Посмотрел на Костю, говоря ему, что всё и так понятно. - Лошадь у тебя была хорошая. - Да, - он улыбнулся. - Замечательный, но пугливый. Его имя Полюс. Но у меня с моим произношением получалось называть его немного иначе. - Как? - Ну предположи, - Рокоссовский поймал рукой сахарницу, которую Паулюс недовольно толкнул в его сторону. - А я тебе как? - он прищурился и откинулся на спинку стула. Этот вопрос был проще. - Очень... Ка-ва-ле-рист, — Паулюс встал и обошёл стол с намерением посмотреть, не закипел ли на керосинке чайник. Но Костя неожиданно встал тоже, причём встал резко, даже напугал немного. Закинув в рот пару ягод, он вдруг приблизился и притянул Паулюса к себе. Паулюс поддался, в тихом восторге пряча лицо на его плече. Эти дурацкие ордена были словно твёрдая железная броня. Паулюс не понимал, почему их не снять вместе с мундиром, да и не повесить на стул. - Пусти. И правда отпустил. Паулюс немного обиженно отступил. Что-то было не так. В движениях появилась грубоватая резкость. Но заглянув в его глаза, Паулюс понял, что это не грубость, а скорее волнение. Где-то вдалеке над зелёными полями под Москвой прокатился едва различимый гром. Как по команде цикады за окном заверещали громче. Костя, опустив лицо, стал расстёгивать на себе мундир. Ну давно пора. - Я уже тебе не раз говорил... Что не хочу тебя неволить или принуждать. Не стану. Можешь считать, что этого мне не позволит моя гордость. Не скажу, что я тебя уважаю. Ты сам знаешь, что этого не стоишь. Но я скажу, что ты особенный. И чувствую я к тебе в моём сердце что-то хорошее. Это меня радует. С тех пор, как узнал тебя, с тех пор как поймал тебя и впервые тебя увидел, вот с тех пор и греется у меня внутри, словно печка, тяга к тебе... Но только теперь. Мы вас победили. Ты больше не враг мне. А раз так, то я могу без того, чтобы попрать своё достоинство советского офицера, хотя о чём уж тут говорить... Ты мне дорог. И я надеюсь на твою взаимность. И только если эта взаимность в тебе, Фридрих, найдётся... - Конечно, командир. Найдётся.