Oh now

Кихён порой действительно думает, что Вонхо дурачок. И это даже объяснить-то толком нельзя. Не то, чтобы были конкретные примеры, просто эта природная дурость, она так и читается иногда на лице старшего. «Ужас какой», — думает Ю, когда наблюдает за тем, как его хен ест. Это выражение, жесты, жирные губы, что тот вытирает тыльной стороной ладони, — всё это заставляет вокалиста отсесть подальше и сделать вид, что он вообще впервые видит этого человека. «И не смешно вовсе», — кривится в натянутой улыбке Кихён, когда Вонхо сморозит очередную глупую шутку и громко так сам над ней засмеется. И ведь из приличия не скажешь ничего, поэтому младший тут же лезет в телефон, чтобы скрыть свое дикое смущение. «Не мог переодеться в ванной? — пыхтит от злости Ю, едва Шин начинает стягивать свою футболку при всех, а потом еще и носки раскидает по полу. — Свинья». Звучит уже как приговор. «Эй, что ты делаешь?» — Кихён теряется в словах, давится воздухом и лишь успевает раскрыть губы, как они тут же накрываются чужими. Такими теплыми, такими любимыми… Это те самые губы, которые днем были перепачканы в соусе и которые чуть не треснули от громкого смеха их хозяина. «Не останавливайся», — младший призывно льнет сам и обхватывает шею Вонхо руками. Он хочет здесь и сейчас. И плевать, что еще пару часов назад он знать не хотел этого парня. Всё осталось позади. Когда Шин вот так страстно целует, когда крепко держит за талию и прижимает к себе, ему можно простить всё. Даже раскиданные носки. И образ дурачка. И то, что он пользуется кремами Кихёна, тоже прощается. Вонхо как кот: по большей части косячит, но за одно мурлыканье ему все сходит с рук. И он это прекрасно знает.