Пустое

      — Ты хоть помнишь себя в шестнадцать?       Я впервые теряюсь и покачиваю головой. Постепенно года начинают казаться рутиной и скучной мелочью. Если в шестнадцать сердце гулко бьется в груди, а голова еще настолько пуста, что находишь в себе смелость на любые отчаянные глупости…       В двадцать четыре иначе. Гранитной плитой давит это едкое «а если…» и вполне возможные осуждающие взгляды окружающих.       Вера кривит губы и тянется к моей пачке сигарет. Дрожащими руками она пытается прикурить, лишь с третьей попытки чиркнув по колесику так, чтобы разгорелось пламя.       — Я из дома ушла.       Её голос звучит не так равнодушно, как должен. Я покачиваю головой и вытаскиваю сигарету себе. Кретек трещит в тишине после каждой затяжки, а запах гораздо мягче. Вспоминаются летние посиделки у костра, вспоминается мама, мешающая суп в котелке, и Вера, которая все еще умеет улыбаться, а глаза у нее сияли ярче звезд на небе.       Мне так хочется сказать ей эту мантру про то, что все можно пережить (кроме собственной смерти), но не хочется врать. Пережить можно все, но остаемся ли мы после этого прежними? Редко.       Вера не плакала после смерти матери ни разу. И даже сейчас она лишь цеплялась за мою куртку так отчаянно и жадно, что мгновенно срабатывает инстинкт — я притягиваю её ближе к себе, утыкаясь носом в бритую макушку. Вере холодно, она дрожит.       Если моя вера давно уже умерла, то я готов на все, чтобы у нее она продолжала жить.