Пустое

то ли чаю выпить, то ли повеситься. последнее порой становится особенно актуальным, если бы не...

если бы не его рука, которая тянулась погладить мою бритую макушку. — ты похожа на женщину солдата... ну как там её? — да плевать. я почти не морщусь от прикосновения. голова после стрижки кажется необычайно легкой, а вот макушка мерзнет. лето в этом году причудливо-холодное, так что чаще всего я не стаскиваю с головы капюшон. так и теплее, и чужих взглядов меньше. хотя если бы мне так было важно второе, то я бы вряд ли сделала все так, как я хочу. если в хронической депрессии и было что-то хорошее, то только равнодушие ко всему. но порой мне казалось, что мир вокруг становится серым. мои собственные органы чувств начинали атрофироваться настолько, что теперь помогают только самые сильные ощущения. если пить, то обязательно горячее, чтобы обжигать кончики пальцев и десна; если есть, то острое и дико соленое, чтобы чувствовать хотя бы какое-то послевкусие на языке. если трахаться, то без нежности, ощущая, как его руки сжимают мои бедра до синяков. раза после третьего он перестал лезть целоваться, чтобы не чувствовать укусы на своих губах. раза после пятого по судорожным сжатым бедрам понял, что мне не нужны его пальцы, чтобы наконец-то кончить. я вообще не знала, что мне нужно. тяжесть ли тела, вдавливающего меня в пропитанные потом простыни? или жар, к которому я тянулась руками, послушно подмахивая даже тогда, когда он рывком переворачивал меня и, обхватывая за живот, заставлял прогнуться в коленно-локтевой? был ли во всем этом смысл? ощущать гладкое скольжение внутри себя из-за резинки — безопасность важнее всего. скулить, когда напор становился особенно жестким, а прикосновения — совсем болезненными. хмуриться, чувствуя чужую дрожь и абсолютно лишний в этой кульминации поцелуй куда-то в область сведенных до хруста лопаток. я правда не знала. но уже устала ничего не чувствовать. гипертрофированные чувства вины и страха перед будущим разрушали изнутри. я давно уже не та, что прежде, но новую себя узнать до сих пор не успела, потому... — я пойду? тебе же завтра на работу, не хочу и дальше мешать. он какое-то время молчит, но потом вдруг поворачивается ко мне лицом. носом тычется куда-то в область плеча, дышит уже ровно и спокойно. — оставайся. можешь сходить в душ. — окей. с трудом нахожу собственные джинсы на полу, чтобы выудить из них таблетку обезболивающего. мигрень сдавливает виски, чувство какой-то иррациональной потери расщепляется пузырьками где-то в груди. в ванной я тихонько вою, вгрызаюсь зубами в ребро ладони. прохладный кафель, в который вжимаюсь щекой, успокаивает. таблетка остается сладостью на языке, прежде чем я легко проглатываю её даже без воды. постепенно появляются силы прибавить воду потеплее, чтобы перестать убого стучать зубами и терпеть табун мурашек, бегущих по телу. он явно не спал, дожидаясь моего возвращения. сразу же накидывает на меня тонкое одеяло, тянет ближе к себе, хотя на постели можно лежать так, чтобы совершенно не соприкасаться. — эй! — да? — он наверняка смотрит на меня, но в темноте чужой взгляд можно только чувствовать. — зачем тебе это все? ну ты понимаешь... — ради тебя, — отвечает легко, словно и не задумываясь над таким легким вопросом. — понимаю, что так тебе становится легче. я фыркаю, вместо того, чтобы согласиться. постепенно накатывает осознание, что он чертовски прав. и пусть мне уже который месяц кажется, что я совсем не могу согреться, в чужих объятьях я чувствую себя т е п л о й.