Эльфийский пёс

Трясущимися руками я вытащил из кармана куртки телефон. Он даже номер свой стёр, удалил все звонки и сообщения. Плевать, помню его наизусть. Набираю с замиранием сердца, но девушка механическим голосом сообщает, что номер не обслуживается. Что я сделал не так? Почему он исчез? Дрессировщик не оставил ничего, что могло бы напоминать о нём, забрал даже ключи. Я вряд ли смогу прийти сюда ещё раз. Окидываю взглядом осиротевшую комнату, в одночасье ставшую мне чужой. Чувствую себя сломанной игрушкой, не иначе. Жизнь продолжала идти своим чередом, но внутри поселилось такое чувство, будто меня в этот поход не взяли. Я стою в чёрной пустоте один, упав на колени и безвольно склонив голову. Не знаю, смогу ли подняться. В голубятню я вернулся под вечер, продрогший до костей и вымотанный. Весь день ходил по городу, просто шатался по улицам без всякой цели. Пытался осмыслить всё, что произошло, но так и не смог. Он ушёл, не оставив ничего. Я верил ему больше, чем себе, а взамен получил лишь пустоту. Так он учит доверять людям? Бессильно опускаюсь на кровать, не хочу даже дышать, не вижу смысла. Чувство, что меня предал самый близкий человек, болезненно сдавливает горло. — Какого хера ты тут расселся? — недовольно рычит Сева, толкая меня ногой. Я забрался подальше на кровать и подтянул колени к груди, обхватывая их обеими руками, чтобы никому не мешаться. — Эй, ты не заболел часом? Даже не оскалишься? Вот только жалости голубей мне сейчас не хватало. Остальные хотя бы делают вид, что им всё равно, а этот в каждой дырке затычка. — Та-а-ак. Понятно, — Сева многозначительно причмокнул губами, взял со стола две кружки и грубо стащил меня с насеста. Я сейчас настолько раздавлен, что просто посмотрел на него пустым взглядом, желая спрятаться в тенях, чтобы никто не смог найти. — Пошли. Сосед, ссутулившись, двинулся к выходу. Не знаю почему, но я покорно пошёл следом, не обращая внимания на все шиканья Стаса и испуганный взгляд Миши. Не убьет же он меня, в самом-то деле. Мы прошли в конец коридора, в маленькую комнату, называемую кофейней. Такие есть на каждом этаже, это похоже на общую кухню, здесь можно пить чай или варить кофе в кофемашине. Уютно и очень удобно. Пока Сева молчаливо заваривал чай, я протиснулся на подоконник, это, наверное, самое лучшее место для размышлений, вот только в голове пусто. Вообще ни одной мысли, даже какой-нибудь хиленькой и незатейливой. Сосед поставил одну кружку рядом со мной и сел за стол так, чтобы видеть меня вполоборота. Какой-то непривычно серьёзный и притихший. Странно. Молчали долго, я царапал ногтем белый фарфор, в котором остывал чай. Если бы я знал о Дрэске чуть больше, смог бы я отыскать его здесь? Почему я ни разу не нашёл в себе сил посмотреть на него хотя бы украдкой. Ответ очевиден — мы верили друг-другу, а подсмотреть, значило бы предать. Он говорил, что почти все истории о нём это выдумки, но есть же среди них и те, что когда-то были правдой. Должны быть люди, которые учились с ним и видели этого голубя, ставшего домашним, а потом и охотником. Невозможно остаться незамеченным, проделывая такие финты. Спросить у Зика, может быть, это его одноклассник? — Не старайся его найти, всё равно не получится, — внезапно заговорил Сева. — Кого? — я не совсем понимал, зачем он вообще меня сюда притащил. — Дрессировщика. Он же отпустил тебя. Так? Я смолчал, рассматривая фонари за окном. Это не та тема, которую бы хотелось с кем-либо обсуждать. — Можешь не отвечать, я и так всё вижу, у тебя на лбу написано. Скоро тебя возьмёт к себе какая-нибудь хорошенькая охотница, и будете вы жить долго и счастливо, до самого выпускного, — Сева с грохотом опустил свою кружку на стол, ему нелегко давались эти слова. — Знаешь, когда Энджил, моя охотница, ушла, я готов был сдохнуть от тоски. Он говорил мне не выбирать тех, кто старше, но я не послушал. Я не жалею, просто хочу сказать тебе, чтобы ты подумал несколько раз. Я слушал его как радио, не особо вникая в смысл звучащих фраз. Странно вот так сидеть и разговаривать с человеком, который уже на протяжении месяца считает тебя злейшим врагом, выскребая мозг при каждом удобном случае. — Она улетела в Америку, учится там. После её ухода я пытался найти Дрессировщика, но безрезультатно, о нём никто ничего не знает, одни слухи да легенды, поросшие паутиной и столетней пылью. А я бываю очень настойчивым, если мне что-то нужно. — Я не знаю ни одной из этих легенд, расскажи мне. Фонари ночного города делают небо оранжевым, невозможно увидеть звёзд даже при ясной погоде, а сегодня облака, снова будет идти снег, и старому дворнику Семёнычу предстоит очередное тяжёлое утро. Смотришь ли ты, Дрэск, сейчас в это небо? Будешь ли ты помнить наш закат? — Говорят, очень давно в этой школе появился чудесный ребёнок, похожий на ангела. Его глаза цвета чистого неба пленяли сердце каждого. Светловолосый, розовощёкий, он подкупал своей чистотой и невинностью. Кто-то даже видел крылья за его спиной. Но, как случается во всех сказках, не обошлось и без злодея. Маленький ангел оказался настолько хорош, что охотница, которая была намного старше, сделала его своим домашним сразу же, не дав даже понять, что происходит в этих стенах. Если кто-то и заботился о тех, кого приручил, то только не она. Он стал рабом её желаний. Всех желаний. Понимаешь? Она не смотрела ни на его возраст, ни на воспитание, ни на ранимую детскую душу. Как думаешь, каково ребёнку в пятом классе узнать, что такое секс с элементами садомазохизма? Не лучший вариант для детской психики. Он увядал на глазах, теряя себя, свою сущность, но в то время никто ничего ещё не знал. Наверное, она запугала его или уверила, что так и должно быть. Кто знает. Прошёл почти год, прежде чем правда вскрылась. Эту историю старательно пытались замять, подчищая все хвосты и давая огромные деньги за молчание. Много голов тогда полетело. То, что мы сейчас знаем, это лишь кусочки истории, собранные воедино. Неизвестно вся ли мозаика присутствует на столе. Я не верю и в половину того, что сказал. Сева достал из кармана пачку сигарет и закурил, а я представлял весёлого карапуза, бегающего по заснеженным дорожкам школьного парка и худую длинноногую девицу с плетью в руке, которая смотрит на него из окна хищными глазами. — Что было дальше? — Дальше? — Сева лениво почесал подбородок, пододвигая к себе кружку вместо пепельницы. — Мальчика забрали из этого пропащего места, бог знает, чего там с ним делали и по каким мозгоправам таскали, но он снова оказался тут. Я бы убил этих родителей за такое, если честно, им ребёнка чуть не угробили, а они снова на те же грабли. Он больше не был так беззаботен и непорочен, прошлое чёрной аурой таскалось за ним по коридорам школы. Так появился чёрный голубь, с ним не общались даже местные птицы, они боялись его. В историях, которые рассказывают про это его время, он чёрный, худой потерянный парнишка с впавшими тёмными глазами и длинными пальцами, похожими на паучьи лапы. Я не очень люблю этот образ, поэтому предпочитаю первый вариант. Мальчик взрослел и понимал, что такая жизнь не для него. Он слишком сильно любил свободу, которой нет у птиц, он слишком сильно ненавидел охотников, чтобы снова стать домашним. Он сломал их систему, созданную задолго до его появления в этих стенах: голубь стал охотником, как некоторые утверждают, красивым и сильным. История гадкого утёнка, превратившегося в прекрасного лебедя, но это уже так, рюши на платье. Смысл в том, что ему не смогли помешать, его испугались. Его боятся до сих пор, благоговейно трепеща от одной мысли об этом человеке. Он для них сродни Богу. Он взял себе домашних, которые были почти выпускниками, ни один не отказал ему, ни один не ушел, ни один хант не вышел против. Ходят слухи, что он до сих пор охотник, который скрывается ото всех под второй личиной. Дрессировщик прекрасно помнит, сколько боли и унижений он пережил, пока смог стать тем, кто он есть. Это длинный и тяжёлый путь, который он помогает пройти таким как мы безболезненно. Он думает, что сможет сделать этот мир чуточку добрее. И знаешь, что думаю я? Он прав. — Почему ты стал голубем, ты же ненавидишь птиц? — я посмотрел на своего соседа, который внезапно открылся для меня совершенно с другой стороны. — Потому что он научил меня видеть больше, чем позволяет зрение. Я так и не выбрал себе охотника, — Сева, поджав губы, затушил сигарету в кружке. — Охотника, которому сможешь верить? Ты же хотел выбрать Эльфа. Почему? Сева только пожал плечами. — Не знаю. Просто. Мне кажется он именно такой. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — Ты как-то спросил, почему я так тебя ненавижу. Это не ненависть, я вижу, как ты повторяешь мои ошибки, и, наверное, пытаюсь их исправить. — Как-то хуёво у тебя это получается. — Не могу не согласиться. Он ушёл, оставив меня наедине с беспорядочно мечущимися мыслями о голубоглазом ангеле, чёрном голубе и призрачном охотнике, ставшем тенью этих стен. Дрэск, ты пережил так много боли, но продолжаешь дарить тепло людям, которые этого не заслуживают. Наверное, я и правда видел твои крылья. *** Я стал курить. Много и с завидной регулярностью. На каждой перемене бегал на крыльцо, чтобы вновь и вновь отравлять растущий организм никотином. На уроках стараюсь слушать учителей, но вновь и вновь все мысли сбиваются в кучу, наводя щемящую тоску, ещё немного и завою волком — так больно. По коридорам передвигаюсь словно Сатана, от моего вида малолетки шарахаются в сторону. Такой страшный или так плохо выгляжу? Даже Агат хотел как-то поглумиться, но передумал. Саша улыбается искренне и открыто каждый раз, когда наши взгляды встречаются, но почему-то от этого становится только хуже. Ему меня жалко. Ненавижу жалость. Жалеют только слабаков. Надо быть сильным, сейчас это необходимо. Никто, кроме Севы, ещё не знает об окончании дрессировки. Никаких футболок, только рубашки с длинным рукавом и застёгнутыми манжетами. Не знаю, сам я должен объявить, или информация каким-то образом просочится, буду скрывать, пока есть такая возможность. В сердце бьётся маленькая надежда, что всё же он передумает. Дни как назло тянутся медленно и слишком безлико, чтобы запомнить хотя бы один. Небо заволокло тучами, пасмурно, серо и холодно, улица похожа на мою душу, может быть, это сама природа сочувствует мне? — Алло. Глеб, давай встретимся, сходим куда-нибудь. — Сегодня среда, ты чего вдруг? — Просто… тошно. — Хорошо. Заедешь за мной? — Договорились. Я не звонил и не писал ему после похода в клуб, даже не знаю, чем закончился его флирт у барной стойки, но нужно отвлечься, и для этого Глеб подойдёт как никто другой. Я заказал такси и покинул свой «насест». Гори оно всё синим пламенем. Поехали в кафешку возле уже знакомого клуба, там готовят отличный капучино. Глеб пытался выглядеть беззаботно, но я так и чувствовал эту нервозность, она из него фонтаном била. Ладно, чем плакать о своих бедах, лучше послушаю, что там произошло у него. — Так в итоге ты у него остался? — ничего не пойму из этого скомканного рассказа, который больше был адресован столу, чем моим ушам. — Да нет же, говорю, я испугался и домой свалил. Не смог я. Рано мне видимо. — Просто человек не тот, — резонно заметил я. Глеб, насупившись, опустошил третий стакан оранжевой жидкости, украшенный вишенкой. Если честно, я рад, что у него ничего не вышло. Действительно рано. — А ты с тем блондином уехал? Киваю в ответ. — Вы знакомы? Снова киваю. — Лёша, ты от меня что-то скрываешь? Он такой клёвый! — в глазах Глеба вспыхнул нездоровый интерес к моей личной жизни. Очень плохо. Я бы не хотел вдаваться в эти интимные подробности моей распрекрасной жизни. — Это просто знакомый, ничего больше, — обрубаю все концы, пока этот неудавшийся пассив не придумал себе оргазмичную фантазию с участием меня и Эльфа. Глеб расстроено поджал губы и продолжил опустошать свой стакан. — Поздно уже, поеду я домой, а то завтра вставать рано. — Спасибо, что выбрался со мной, — пожимаю худенькую ручонку в прощальном жесте. Хороший парнишка, позитивный, надеюсь, встретит он ещё свою любовь и перетрахаются они во всех позах. Аминь. Я долго рассматривал из окна на здание напротив. В памяти никак не всплывала информация, есть ли там в среду какие-либо вечеринки, но всё равно делать нечего, прямым ходом из кафешки я направился в клуб. Охранник на контроле был тот же, скорее всего именно это удешевило проход. Внутри обстановка больше была похожа на старую забегаловку «В гостях у папы Джо» где-нибудь в Австралии — разрозненно сидели одиночные фигуры, потягивая крепкие напитки, мило переговаривались редкие парочки по углам. Я заказал пиво и снова топил свои мысли, которые уже отлично научились плавать брассом. Скука смертная, даже поговорить не с кем. Широко шагая по ночному городу, я поёжился — ночной мороз быстро пробирал до костей, оставаться в клубе не имело смысла, как, впрочем, и вообще всё, что я делаю в последние дни. — Хэй, красотка, торопишься? На тротуаре кроме меня вообще ни души. Неужели вопрос адресован мне? Я покосился на кучку каких-то быдло-нариков у киоска. — Оставь его, пусть идёт. Молодой ещё, — раздался приглушённый бас оттуда же. Что-то глубоко внутри ёкнуло, голос показался смутнознакомым. А я продолжил себе идти не спеша, хотя подбивало желание сорваться на бег как юная газель. — Ты видел, откуда он вышел? Нихрена, — сзади послышались шаги, которые приближались слишком быстро. Грубым рывком тяжёлая лапа стиснула моё горло. Эта горилла потащила добычу к своему стаду, сопротивление оказалось бесполезно. — Тебя не учили, что невежливо отмалчиваться, когда старшие задают вопрос? Этот гад весит килограмм сто тридцать, не меньше. Он меня узлом завяжет и не поморщится. Ну где я опять провинился перед тобой, Боженька? Надо было в гнезде жопу прижать и не курлыкать. Опять вляпался по самое небалуйся. — А тебя не учили, что таскать людей за глотку тоже не показатель приличного воспитания? — рыкнул я, отшагивая в сторону, когда этот верзила разжал пальцы. Кто-то хмыкнул, поражаясь моей дерзости в такой ситуации. — Язык длинный? Так мы укоротим, — медленными шагами этот тип направился ко мне, с каждой секундой становясь ближе. Их не так уж и много, но от этого не легче: тот, который движется в моём направлении, двое лысых в кожанках, один бородатый в берцах, пара худосочных в рваных джинсах и алясках (братья что ли?). Один в чёрном пальто с капюшоном, натянутым до самого носа, курит, сидя на железной трубе. Я его не сразу заметил, он будто бы и не с ними. Так элегантно курит, контрастируя с этими тупыми ублюдками. — Зря ты, малыш, вышел сегодня гулять. Тем более один, да в таком месте. — У тебя забыл спросить, — я усугублял своё незавидное положение, но не мог прикусить длинный язык, слова так и лезли сами. Это моё дерьмовое настроение играло злые шутки. Если эти мужики убьют меня, станет ли легче? — Смотри, какая строптивая девчушка, — амбал грубо схватил меня за волосы, одним рывком поставив на колени, и разразился коротким жутким смехом. — Я не баба, — зашипел я, стараясь разглядеть эту страшную морду. — Ты думаешь, мы не знаем, что это за помойка там, где ты был? Спишь с мужиками, значит баба. А раз не признаёшь этого, значит хуже бабы. Первый удар оставил во рту металлический привкус крови — явно губа или щека. Поднимаюсь, потому что никогда не признаю своего поражения, даже если у меня шансов ноль целых фиг десятых. Ненавижу эту свою черту характера, но именно она даёт мне силы двигаться дальше, несмотря ни на что. Амбал только ухмыльнулся моей безрассудности, добавляя новую порцию красной жидкости во рту. Теперь встать будет сложнее, в глазах потемнело, даже фонарей не вижу. Переворачиваюсь на живот, сплёвывая кровь на грязный снег. Никогда не думал, что берцы такие тяжёлые, но мне предоставили шанс убедиться в этом на собственной шкуре. Лысые и бородатый присоединились к наказанию аморального подростка. Бред конечно, но чем сильнее они били меня по рёбрам, тем громче становился мой сумасшедший смех. Это злило их, как красная тряпка быка. После очередного удара в живот я не смог даже на четвереньки подняться, как личинка дергаясь на боку и улыбаясь. Что же я никак не сдохну? — Оставь ты его. Он конченый какой-то. Не дай Бог убьёшь ещё. Сука! Кто там добрый такой? Доделывайте, раз уж начали! — Да я бы таких топил, как котят. От одной рожи блевать тянет. Получаю финальный пинок по почкам, зажмуриваюсь от боли, но сдерживаю позорный вскрик. Никогда я не буду скулить. Даже ломай вы мне позвоночник, я не пикну, не доставлю ни одной скотине такой радости. Слышу удаляющиеся шаги и разговор. Всё-таки живой. Падлы. Где справедливость? Переворачиваюсь на спину, всматриваюсь в грязное небо, в свете городских огней цвет особенно поганый. Краем глаза ловлю силуэт в чёрном пальто, он, аккуратно стряхивая ногтем пепел с кончика сигареты, идёт в мою сторону. Красиво идёт, сучонок, расплываясь в глазах. Садится на корточки около моей неподвижной туши. Чёртов капюшон, не вижу лица, так хочется плюнуть в него. Осматривает, словно колбасу на витрине. Его рука ловко скользнула под куртку и прошла по рёбрам, чуть надавливая. Сначала я подумал, что он хочет забрать кошелёк, но этот странный тип просто грубо облапал меня и убрал руки. Я болезненно зашипел, когда он надавил где-то под ребром. Доктор, мать его. Парень глубоко затянулся и выпустил дым в небо, подставляя лицо редким пролетающим снежинкам. Закрываю глаза и хочу расхохотаться, что есть мочи, вот же тварь, какая же скотина, у меня даже слов иных нет — Эльф собственной персоной. Он повернулся, посмотрел на меня каких-то две секунды, которые показались вечностью, и безразлично произёс: — Не нужно тебе больше здесь появляться. Ушёл. Просто ушёл вслед за этими мудаками. А они знают, что ты тоже там был, паскуда сероглазая? Как же я ненавижу тебя, Эльф. Ты даже представить себе не можешь. Кое-как в школьном медпункте мне удалось уговорить Яну просто залатать меня, ничего не записывая в карточку. Не хотелось, чтобы хоть одна чёрточка напоминала об этом вечере. Ночевать пришлось там же в лазарете с компрессами, примочками и прочей ерундой. К концу недели меня уже раз восемь отправляли с уроков в медпункт, потому что я плохо выгляжу. Даже в зеркало на себя не смотрю — не хочется. Дрэск просто исчез, как будто его никогда не было. Жизнь продолжается, нужно двигаться дальше, а я не могу. Убиваюсь из-за парня, которого даже не видел, наверное, я сумасшедший. Белоснежка закашлялся, когда я первый раз вышел с ними на парадное крыльцо и затянулся как курильщик со стажем. Он после этого каждый раз кидал удивлённые взгляды, но молчал. Пару раз даже предлагал сигарету, но я отказывался. Эльф рядом с ним всё время смотрит куда-то вдаль, в небо, на снег, куда угодно, только не на людей, не на меня. Иногда кажется, что мы похожи, я тоже не люблю этих бездушных созданий, и больше всех меня бесит он сам. В пятницу на физру не пошёл, просто забил. Сидел в переходе между корпусами и рисовал. ЕГО рисовал. Как мог, как только можно нарисовать то, что чувствуешь. Бесконечные размытые образы, руки, губы, десятки силуэтов, сливающиеся мужские тела. Именно мужские. Мне плевать, насколько это аморально для нашего общества, я хочу рисовать. Я буду это рисовать. — Придёшь сегодня в Комнату? — раздаётся надо мной голос Белоснежки. Не успеваю перелистнуть страницу альбома, поэтому продолжаю спокойно выводить два непозволительно близких друг к другу мужских тела в туманных серых лентах. — Не хочется, — даже голову не поворачиваю. — Так сделай, чтобы захотелось, — Белоснежка произносит это тихим шёпотом, на прощание шаркнув носом по моему уху. Этот запах — сильное мужское тело после целого часа нагрузок — закрываю глаза — сейчас он пойдёт в душ, вода будет ласкать его, дарить прохладу и наслаждение. Аромат, который сводит с ума и заставляет сердце биться чаще. Закусываю губу, думая о его прекрасном теле, откладываю альбом. Кто-то смотрит так, что в спину вонзаются сотни холодных игл, чувствую на себе этот взгляд — Сова. Она стоит на верхней ступеньке в переход и разговаривает с подружкой, а глаза неотрывно изучают мой силуэт. Что ей нужно? Эта развесёлая блондинка модельной внешности, которая слишком хороша, чтобы общаться с кем попало, которая слишком заносчива, чтобы я захотел сказать элементарное «Привет». Я всё понимаю, когда она клеит Эльфа, но ловить взгляды на себе как-то не особо приятно, ничего хорошего ждать не приходится. К Сове подходит Лира, пара слов, обе смотрят на меня, не стесняясь, хотя бы попытаться могли сделать вид, что говорят не обо мне. Иногда хочется повесить на спину табличку «Фотография с обезьянкой пять баксов». Я бы разбогател. Вечером в Комнате всё как обычно: монополисты отстаивают свои права на бизнес, отстраивая заводы и уничтожая конкурентов, девочки говорят о моде и андрогинах — это их излюбленные темы. У картёжников тоже ничего нового, кроме разве что двух белокурых красоток на диване, целующихся в засос. Нет, это не новенькие, это Сова и Эльф, чёрт бы его побрал. Когда эти двое наконец-то отлипли друг от друга, я ещё долго стоял и пялился на них, потому что глазам не верил. Эльф без тени эмоций под злорадное хихиканье и улюлюканье присутствующих удалился на излюбленный подоконник. Сова, пылая щеками и сверкая глазами, застенчиво поправила выбившуюся прядь и не переставала улыбаться — дура дурой. Что у них тут вообще происходит? Я заметил в стороне Куницу, спокойно беседующую с Бастет и Зиком, это удивило меня ещё больше. Неужели ей всё равно? Руки в карманах, чёлка в глаза, стараюсь ничем не выдать своего состояния, киваю головой в сторону сияющей Совы: — Привет. Что тут такое? Куница посмотрела на меня, потом в пол-оборота на Сову, пожала плечами и, не придавая особого значения, добила мой мозг: — Да это они в карты играли на желание. Ей лишь бы к нему присосаться, пиявка. Не обращай внимания. Да мне вообще всё равно, по большому счёту. Мне не за себя обидно. — А кто это почтил нас своим присутствием? Сзади в меня вжался кто-то большой и тёплый, заключая в объятиях, и приветственно потёрся подбородком о мою макушку. Ну, кто ещё может так спокойно закинуть на меня голову? У кого роста хватит? — Ты бы его так явно не жамкал, — улыбнулся Зик, — а то попортишь товарный вид. Скоро Выбор. Хотя, он и так не особо хорошо выглядит. — Да знаю я, — недовольно пробурчал Белоснежка. — Но мне же потом его вообще потискать нельзя будет, — он ещё сильнее сжал объятия, а я как сломанная кукла с безразличным лицом просто позволял ему делать всё, что взбредёт в голову. Пусть ребёнок радуется. — Лёш, а кто это тебя так? Белоснежка мягко коснулся заживающей губы. Я отвернулся от его руки не потому что неприятно, а потому что от одной мысли воротит: — Упал. — Ага, лицом на кулак, — Зик покачал головой, понимая, что я всё равно не скажу. В комнату ворвался улыбчивый Амон с пакетом в руках. Могу сказать, у Зика и его подопечных отличный вкус: виски, который они выбирают, всегда отменного качества, запаха и цвета. Я даже не заметил, как набрался, хотя соображал нормально, просто легче стало. Белоснежка ни на минуту не отходил, даже покурить меня за собой таскал. Сижу на подоконнике, свесив ноги к батарее, за шторкой только я и он. Саша курит медленно, наслаждаясь процессом ежесекундно. Смотрит на меня, улыбается. Ему идёт эта счастливая улыбка. Загорелая кожа в полумраке выглядит ещё темнее, а белые влажные зубы так сексуальны. До тумана в голове хочется узнать вкус его губ. Смотрю, не отрываясь, на фильтр сигареты, который так свободно покидает его рот, даже завидую чуть-чуть. Двенадцать раз эта табачная дрянь припадёт к тёплым губам и бездушно оставит их, а я не могу себе позволить сделать хотя бы одну попытку. Или могу? Двигаюсь в сторону, чтобы оказаться ровно напротив, а он как змей-искуситель только щурит глаза и с интересом ждёт дальнейших действий. Его явно всё это забавляет. Тяну его к себе ближе, смотрю в глаза, всё так естественно, непринуждённо. Касаюсь тёплых створок рая, которые всё ещё хранят вкус сигарет. Белоснежка будто только этого и ждал, он отвечает взаимностью, перехватывая инициативу. Подтягивает меня к себе, сжимая ягодицы, ведёт пальцами по спине, провоцируя возбужденный выдох. — Ты выйдешь за мной на Выборе? — мой тихий шёпот разрушает тишину. Бля, звучит будто я спрашиваю, выйдет ли он за меня замуж. Саша дышит тяжело и часто, этот неожиданный, но в то же время долгожданный поцелуй тоже выбил его из равновесия, но когда наши глаза вновь встречаются, я уже знаю ответ. — Не могу. Хочу отвернуться, но он не даёт, сжимая в ладонях моё лицо и прислоняясь лбом. — Пойми, у меня такие правила, следующего домашнего я возьму только в новом учебном году. Я бы конечно забрал тебя, но ты пришёл слишком поздно. К чему мне эти оправдания? Не могу сдержать свой нервозный смешок. Всё катится к чертям. Белоснежка снова мягко касается моих губ, в надежде отвлечь от грустных мыслей, но тут в наш тёплый мирок врывается Эльф, пронзая обоих ледяным взглядом. Смотрю на него так, будто бы глазами можно убивать, он ведь всё понимает. Но Эльфу явно не по душе наши трепетные отношения. Белоснежка тут же уходит, не выдерживая немого напора, блондин исчезает следом, а я ещё недолго сижу на окне, обдумывая, что же опять наделал. Посчастливилось присоединиться к очередной партии в покер. Все успокоились, и за столом даже клеился дружеский разговор. К Эльфу с одной стороны льнула Куница, с другой Белоснежка, Сова сидела на краю, обиженно потягивая виски через трубочку. Её-то вниманием обделили, тёплого места не предоставили. Что за влияние у этого белокурого чёрта на Сашу? Я даже не заметил, как разговор медленно, но верно, съехал на мою личность и дрессировку. Вставлял какие-то общие фразы, не придавая значения. — Так, когда вы закончите? Он ничего не говорил? — Зик вскрыл последнюю карту. — Нет, — многозначительно ответил я, повышая ставку. — Ты выбрал себе охотника, или будет свободный Выбор? — Шаман смотрел пронзительно и долго, у меня даже ладони потеть начали, как бы разговор этот замять. — Как-то ещё не думал об этом, — беспечно пожал я плечами. — А стоило бы, — задумчиво произнёс Эльф, перебирая в руках карты, — ведь не всегда будет так, как ты хочешь. Он смотрит слишком дерзко, сдвигая все фишки в центр — идёт ва-банк. Блефует? — Это кто тебе сказал такую глупость? — пробивая его эмоциональный напор, выдвигаю вперёд весь свой банк так, чтобы фишки столкнулись и феерично наши денежные пирамиды посыпались по столу. Это огромная глупость, потому что для такого широкого жеста мне пришлось перегнуться через стол, вытягивая руки вперёд. Рукава поползли вверх, я заметил это слишком поздно. Эльф схватил меня за руку и буквально растянул на столе, закатывая рукав до локтя и предоставляя моё голое запястье всем на обозрение. — Выбор будет завтра в семь в Зале справедливости, — холодный равнодушный тон Эльфа протрезвил меня мгновенно. Озлобленным зверем я смотрел ему в след, пока он спокойно взял Куницу под руку и покинул комнату. Зик принялся собирать рассыпанные фишки, все молчали, даже болтливый Белоснежка не нашёл слов, чтобы прокомментировать случившееся. Под пристальные взгляды присутствующих я покинул Комнату, ощущая себя дичью, на которую натравили собак. Бежать. Бежать, не чувствуя ног быстрее ветра, обгоняя свои мысли и чувства. Но, несмотря на порывы моей души, я, засучив рукава, расслабленным медленным шагом прошёл через монополистов. Ловлю их хищные взоры, направленные на руку. На секунду задерживаюсь возле Ювелира, бросая лукавый взгляд. Первой пропажу браслета замечает Юва, тут же облизывая губы и толкая свою подружку. Дрэск был прав, они выйдут завтра за мной, это у них на лбу написано. Смотрю на Агата, который зажимает возле бара миленькую домашнюю, не дай Бог мне оказаться с ним в одной комнате, лучше уж сразу верёвка и мыло. В кофейне на пятом этаже никого нет, здесь вообще очень редко кто-то появляется, именно поэтому я стал часто приходить на этот этаж. Привычно насыпаю зёрна в кофемашину, проверяю воду и уровень крепости — всё делаю уже механически. Из холодильника достаю сливки, я купил их неделю назад и никто не трогает — красота. Машинка размеренно жужжит, сливая в кружку ароматную жидкость. Шторы на окне привычно отсекают меня от мира общаги. Надо бы сказать спасибо человеку, который выбирал эту плотную ткань, и смотрится красиво, и действует на ура. С пятого этажа видно даже колесо обозрения, переливающееся всеми цветами радуги, небольшой кусочек детства который завораживает и возвращает в прошлое. Думаю о маме, о Леголасе, о нашей беззаботной жизни. Хотел бы я просто уйти в лес, подальше от всех этих тварей. Из мира грёз вырывал звук работающей кофемашины, даже вздрагиваю, чуть не расплескав кофе. Кто мог прийти сюда ночью? — Мне всё равно, когда это было. Надо сделать всё сейчас, сегодня, — по голосу узнаю Волка, давно я не видел его. Говорит по телефону, злой, наверное, что-то не так с его внешкольными делами. — Ты слышишь, что я сказал? Его надо убрать. Плевать. Всё зачистим, — стараюсь не дышать, потому как понимаю, что разговор конфиденциальный, вряд ли Альфа обрадуется невольному слушателю. — Возьми Тощего и Хобота, они уже знают, что делать. До связи. Шаги приближаются, вжимаюсь в стену, будто смогу стать с ней одним целым. Сердце работает через раз, пальцы мёртвой хваткой впились в кружку. Если он сейчас захочет взглянуть на ночной город… — Раз, два, три. Ёлочка гори, — произносит Волк себе под нос, набирая очередной номер. — Алло. Да, я. Надо встретиться, тут проблема нарисовалась, — отпивает кофе, ходит вдоль окна, так и вижу его с телефоном в руке и пустыми бездушными глазами. Картинка не радует. — Я им сказал, всё сделают, но ты проверь, так надёжнее. Знаешь же, заскулят — слот в минус. В этот раз без поблажек, слишком высокие ставки. Мне не нужны щенки. Он уходит, предварительно помыв за собой кружку. Даже здесь не оставляет за собой следов. Если завтра Волк выйдет за мной, смогу ли я отказаться? Если я соглашусь, не окажусь ли я тем самым «щенком» в итоге? Я вдруг понял, что не дышу и до ломоты в пальцах сжимаю кружку. Я боюсь его. Утром в новостях говорили про аварию, сгоревший автомобиль и про труп в нём. Как утверждалось, человек сгорел заживо, не сумев выбраться из машины, личность устанавливается. Не знаю, связано ли это с Волком, в нашем мире каждый день кого-то убивают, а кто-то умирает сам, но в душе всё равно как-то неприятно заскребло. — Уже сегодня? — Что сегодня? — поворачиваюсь к незаметно подсевшему Стасу, спросонья я вообще тормоз ещё тот, а тут по телику такие новости. — Выбор, — Стас выглядит не особо радостным, но его взъерошенные волосы дают плюс пять к милоте. Печально осматриваю свои бледные ручонки и отворачиваюсь. Молчание — знак согласия. — Это, конечно, вряд ли ободрит, но удачи. — Спасибо. Она мне пригодится. Осматриваю наше гнездо. Кроме Стаса остался ещё Сева, который после нашего разговора больше ни разу не сказал мне ни слова. Неужели сегодня я наконец-то смогу собрать свои манатки и переехать… а куда? Кого выбрать? Или чёрт с ними, пусть сами выбирают. Хочу уже хоть что-то изменить. Но не могу не признать, что мне страшно. С пяти часов меня начало нервно потряхивать. Мысль, что можно вообще никуда не идти, посещала всё чаще. Хотелось забиться под кровать и забыть обо всём. Кто гарантирует, что там не будет ещё хуже? Когда Сева сказал «Пора», я от неожиданности сломал карандаш, не доведя новую линию на плохом портрете. Не знаю, что со мной творится, я всегда рисовал людей лучше всех в группе, а в последний месяц всё из рук вон плохо: ни линий, ни пропорций, ни теней. Преподаватель говорит, что это пройдёт, но я вижу её недовольство моими каракулями. Пора уже начинать отчётную работу, хотя бы определиться, кого буду рисовать, а я ломаю карандаши и трясусь. Что же будет, когда я возьму кисть? Слишком крутые перемены в жизни. Сева, нависший надо мной, был похож на палача, Стас переминался с ноги на ногу у входа. Даже речи быть не могло отговаривать их пойти. Мы тащились по знакомым коридорам, будто на расстрел под конвоем. Я не собирал вещи, не думал об охотниках или домашних, вообще ни о чём не думал. Не знаю, что произойдёт. До чего же пустой может быть голова. Чем ближе к залу, тем больше народа, все смотрят, шепчутся, будто не понятно, о ком они говорят. Кричите, жалкие людишки, чтобы вся планета знала о вашем сумасшествии! Первый раз в выходные вижу столько школьников в общежитии. Даже в зимнем саду нет свободных лавочек: голуби, домашние, охотники из младших классов. Завистливые взгляды голубей заставляют Севу гордо вскинуть голову, они со Стасом явно намереваются быть в центре событий. Мне всё равно, я рассматриваю распушившийся шнурок на своём кроссовке, сейчас это волнует меня гораздо больше. Вдоль темных стен перед залом в основном стая Волка, от их присутствия мне становится не по себе, смотрят так, будто я уже один из них. Руки в карманы, чёлка в глаза, растянутая майка под тёмной толстовкой и широкие джинсы с низкой талией — я вряд ли похож на грозного волчонка, скорее на пса, потерявшего своего хозяина. Не покусать бы никого. В зале было слишком ярко и людно, я поморщился от света и от недовольства всей этой ситуёвиной. Все охотники, которых я знаю и не знаю, присутствовали как на параде. Кто-то с домашними, кто-то без — зал не вместил всех желающих. Проходя мимо Белоснежки, я остановился на пару мгновений, чтобы заглянуть в эти бездонные глаза и увидеть в них прежний ответ «Я не могу». Мне оставалось только улыбаться. Надеюсь, я не похож на безумца. Присаживаюсь на постамент у ног Фемиды. Как же бесит, что все глазеют, от этого только ещё больше злости, даже голова немного кружится. Дальше фильм поставили на замедленную съёмку в хорошем качестве. Тут ждали только моего прихода, и как только я спокойно выдохнул, воздев глаза к белому потолку, действие началось. Печальное лицо Фемиды сейчас было роднее всех окружающих. Не хватало только барабанной дроби. Первыми вышли Юва и Лира. Я не удивился, но всё же тихо посмеялся, когда они положили знакомый блекберри на чашу весов, многозначительно вздёрнув брови и стреляя глазками. Неужели эти курицы думают, что после всего, что они со мной делали, я захочу стать их домашним? Если у меня не будет возможности выбирать, то уж лучше загнуться в подворотне. Я церемонно отвернулся в другую сторону, сжимая кулаки в карманах, а на лице сохраняя беззаботную полуулыбку. Следующим был Шаман на пару со своим другом-охотником Гудвином, потом прошло несколько охотниц, которых я знал, но не понимал, на кой чёрт я им сдался. Складывалось впечатление, что подошли почти все, весы были завалены всяческой ерундой и побрякушками — копайся, выбирай, на любой вкус и цвет. Бог мой, да я популярен! Какого хрена? Я с половиной этих людей даже не здороваюсь, кого-то вообще только в лицо знаю. Тычу пальцем в какой-то серо-голубой цилиндр со скорпионом внутри. Подарили бы мне лучше носок, и Добби был бы свободен.* И тут вперёд вышла Сова, плавно покачивая бёдрами и прокручивая в пальцах металлическое перо. Она даже в салон съездила и сделала причёску ради такого великого события. Высокие каблуки, коротенькие шорты и цветастая майка — мисс гламурная жопа. Сделала из своего похода целое дефиле. Пока она втыкала перо в кучу барахла на чаше, я думал, что она всё же трахнет меня прямо при всех, очень уж откровенно её бюст прижался к моему телу, хотя, без этого вполне можно было обойтись. Скрестив руки на груди, я отодвинулся, смотря куда угодно, только не на неё. Блондинка немного огорчилась, не добившись желаемого эффекта, её виляющий зад скрылся в толпе. Небольшое затишье. Осматриваю собравшихся исподлобья, неужели все? В ответ на мой мысленный вопрос слева из толпы вышел Волк. — Похоже, я последний. В его руках был тот же ошейник с цепью, который он предлагал Агату. У меня нервно дёрнулось плечо. Я пытался сглотнуть, но не мог, всё тело оцепенело от ужаса. Волк не стал издеваться над чашами, просто, гремя цепью, сложил черный ошейник рядом. Я поджал пальцы, будто бы это могло спасти меня от беды. — Все ждут, Алексей. Выбирай. От этой бандитской улыбочки выворачивало наизнанку. Вспоминаю его вчерашний разговор и утренние новости. Впиваюсь ногтями в свои ладони, а на лице оставляю уже привычную маску пофигизма. — Сами выбирайте, — безразлично бросаю я, ковыряя кроссовком пол. По залу пробежал шёпот. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу. Белоснежка потирал подбородок, с интересом наблюдая за моей игрой. — Хорошо, — осклабился Волк. — Есть желающие со мной потягаться? Сглатываю в надежде, что хоть одна тварь всё же нуждается во мне больше, чем бездушный коллекционер. Все молчат в нервном напряжении, читаю по лицам, что хотели бы многие, но они боятся. Как барахло своё тащить, так все смелые, а тут в кусты сразу попрятались. Охотники, мать вашу. Позорники. А я ведь мог этого избежать, мог выбрать любую безделушку на весах. Чтоб меня громом поразило, идиота кусок. Сам себя загоняю, сам не туда бегу. Всё сам. И помощи ждать мне неоткуда. Короткий, но уверенный шаг вперёд делает Сова, дерзко пронзая своими светлыми глазами моего без пяти минут хозяина. Волк тихо посмеивается, явно не воспринимая угрозу всерьёз. Сова делает ещё пару шагов ко мне. — Даже не думай, — раздаётся спокойный и уверенный голос откуда-то справа. Кто там стоит? Кто бы это ни был, он медленно начал продвигаться вперёд. Толпа колыхнулась и расступилась в стороны, пропуская через себя спокойного и хладнокровного охотника. Выход получился эффектным, сегодня в чёрном спортивном костюме с распущенными волосами он выглядел шикарно, но это не уменьшило моего желания дать ему по роже. Всё внутри рухнуло, когда я увидел, что Эльф несёт в руке — ошейник Леголаса, я не мог не узнать его. Этот грязно-красный цвет в обрамлении металлических пряжек — ножом по сердцу. Блондин остановился около Совы и уничтожающе смерил её взглядом. Девушка покорно вернулась на своё место в толпе, а охотник подошёл к статуе Фемиды, встав ровно напротив Волка, так что я оказался между ними. Мои глаза неустанно вгрызались в руку Эльфа, которая сжимала МОЙ ошейник. Откуда? Откуда он у него? — Да ладно, Эльф, ты хочешь взять себе парнишку? — в голосе Волка звучала издёвка. — Пойдёшь против меня? Снова? История с Хаски тебя ничему не научила? — Ты, кажется, забыл, что ошейники — это моя прерогатива, — Эльф совершенно не боялся ни Волка, ни кого-то ещё и не обращал внимания на его поддевки. Столько уверенности не излучал даже я, когда доказывал маме, что не разбивал вазу, а маме врать я всегда умел отменно. Зик с довольной ухмылочкой делал фотки происходящего. Зашибись, надо будет скинуть на память. Великое событие. Белоснежка стал мрачнее тучи, в его глазах так и пылало недовольство, редко когда можно увидеть его таким. Я зацепил взглядом Куницу, она, сложив руки перед собой, взволнованно что-то шептала. Молится за мой упокой? Стоять… Какого лешего передо мной сейчас наравне с Альфой стоит Эльф ещё и с моим ошейником в руке, вернее с ошейником моей собаки, но это мелочь. Он отпустил Куницу? Настя больше не домашняя? Эльф хочет взять меня??? — Не придирайся к мелочам, — Волк брезгливо махнул рукой на цепь около меня. — Я забираю мальца, выбор сделан. У меня внутри все скукожилось от одной этой мысли — я домашний Волка, часть тупой коллекции малолетней шпаны. Я поднял полные отчаяния глаза на Эльфа. — Ты не можешь его забрать. Он мой. Толпа восторженно затрепетала. Даже я перестал дышать и думать. Чего он только что сказал — «Мой»? С какого перепугу? — Твой? Что ты несёшь? К чему тогда весь этот цирк? — Волк явно был недоволен складывающейся ситуацией и не собирался этого скрывать. — Ему нужна была дрессировка. Домашний из него так себе, — пожал плечами Эльф. — Это серьёзное заявление. И как же давно ты его приручил? — Как только он зашёл на крыльцо этой школы. — Это правда? — Волк вскинул брови и укоризненно посмотрел на меня. А что толку? Я сам первый раз об этом слышу. Но если так можно, то я согласен. Хотя... чёрт, они оба придурки конченые. Можно мне вернуть право голоса? Кажется, уже нет, право своё я просрал, как и свободу и покой. — Алексей, это же твоё? — Эльф протянул мне ошейник Леголаса, и я чуть не взвыл от этой несправедливости. — Моё, — смотрю на него глазами полными ненависти. Как можно быть такой бессердечной тварью? — Из чьих рук ты взял этот ошейник на территории школы первый раз? Вот же скотина! Передо мной всплывает картина моего появления в школе. /flashback Мимо с диким хохотом проносятся двое парней, один цепляет мою поклажу. Успеваю схватить её до того, как посыпались вещи, но конверт и ошейник Леголаса всё же падают на тонкий слой пушистого снега. Поднимаю конверт, негодуя про себя, что он намокнет и отец опять будет недоволен, тянусь за ошейником, но чьи-то длинные тонкие пальцы поднимают его раньше. Выпрямляюсь, ошейник безучастно рассматривает «эльф». Он ещё раз затягивается и бросает окурок в урну. — Любишь собак? — спрашивает он, протягивая мне поднятую вещь. — Да. Очень, — робко отвечаю и отвожу взгляд. Почему-то этот парень меня смутил. Беру из его рук вещицу, которая принадлежит мне, но выглядит это так, будто она принадлежит на самом деле ему. — Я тоже, — отвечает блондин. — Из твоих, — цежу я сквозь зубы. — Не мычи, скажи нормально, — недовольно гаркнул Эльф. — Ты дал мне его! — чуть ли не ору я, соскакивая с места и вырывая ошейник из его руки. В зале начал нарастать гул голосов. — Если он твой домашний уже столько времени, значит, у него есть имя, не так ли? — Волк всё ещё отказывался принять своё поражение, да я и сам не был в восторге от складывающейся ситуации. — Конечно, у него есть имя, — презрительно фыркнул Эльф. Вот как можно так нагло врать? У него ни один мускул не дрогнул. У меня в груди клокотало негодование, хотелось заорать, чтобы прекратить весь этот полоумный бред. Между тем Эльф забрал ошейник и, не обращая внимания на мой обезумевший взгляд, быстро приладил его к моей шее. — Великоват. Тебе так не кажется? — тихо произнёс он, внимательно изучая моё лицо. Я тебе сейчас въебу. Тебе так не кажется? Я упрямо сверлил его взглядом. Волк протянул Эльфу бумагу и ручку. Пояснять не пришлось. Эльф быстро черкнул там слово и отдал обратно коллекционеру. И что? Что дальше? Что он там написал? Эльф направился к двери, останавливаясь на полпути. Что мне делать, идти следом? То есть я теперь домашний Эльфа? По его словам так я вообще им и был. О, мой мозг, не плавься! Дайте мне тротил, я разнесу это чистилище! — Какое имя дал тебе твой охотник? Смотрю на хмурые брови Волка, на спокойное скучающее лицо Эльфа за его спиной, на расстроенного Белоснежку и на весёлого Зика, который обнимает Бастет, на Куницу, пересказавшую уже все молитвы, на всех остальных, кто сейчас ждёт моего ответа. А что я должен сказать? Сжимаю пальцами свой ошейник, стискивая от злости зубы. Как я должен угадать? Ясновидение не мой конёк. Все ждут. Все вокруг, особенно Волк, ждут моего ответа, а я не знаю, что ответить. В бессилии склоняю голову, кусая губы. — Любишь собак? Я тоже. — Она свернула голубям головы и сложила в ряд под его дверью, как куница. — Алексей, это же твоё? — Ты не можешь его забрать. Он мой. Как только он зашёл на крыльцо этой школы. — Я не могу его взять. Веди его к голубям. — Его? Домашним? Ты шутишь. — Тебе с первого дня тут больше везёт, чем мне за всё время! — Тебе жить надоело, что ты решил меня за руки хватать? — Доверься мне, всё будет хорошо. — Ты глухой что ли? Пошёл вон! — Псих! — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь. — Хочется сдохнуть. — Опять? — Ты сейчас похож на послушного пёсика. — На лабрадора? — Да. — А имя даётся один раз? — Спи, Лабрадор. Спи. Поднимаю голову, смотря прямо в серые бездушные глаза. Если Дрэску действительно не наплевать на всё, что было, то я знаю, как меня зовут: — Лабрадор.