Эльфийский пёс

— Ситников? — кто-то неустанно трясёт меня, привлекая к себе внимание. — Ситников Алексей? Поднимаю чугунную голову от парты, на которую тут же опускается картонная коробка, полная разноцветных открыток в форме сердечек. Вопросительно смотрю на смешную девочку с белыми крыльями, выполняющую сегодня роль почтового Амура. — Это тебе, — подмигивает мне окрылённый бог всех влюблённых. — Много, да? Больше только у Эльфа и Белоснежки. Ну, до них тебе далеко. Ладно, мне ещё четыре класса надо облететь. Пока! Амур машет на прощание рукой и скрывается за дверью. Безразлично заглядываю в коробку, откуда у меня столько «влюблённых»? Коробка Эльфа стоит на полу, он даже не открыл её, Белоснежка весело раздербанивает свою, перечитывая все валентинки подряд. Мне, как и блондину, дела нет до этих исписанных бумажек, я вообще никому ничего не отправлял ни тайно, ни явно. Четырнадцатое число только завтра, а сегодня пятница тринадцатое, надо костры жечь и чеснок заготавливать, а не с любовными посланиями бегать. Убираю коробку под стол, тоскливо смотрю на серое небо и голые ветви деревьев за окном. Я не видел Дрэска уже больше недели, ну, как не видел, не чувствовал, не слышал, наверное, так будет вернее. Телефон молчит, все мои сообщения остаются без ответа. Я сидел в нашей комнате по несколько часов, один раз даже ночевал там, но он так и не пришёл. Браслет всё ещё на руке, а это значит, что дрессировка не закончилась, мы должны увидеться ещё раз. Хотя бы один последний раз. Не понимаю, чего он боится, когда мы вместе, всё хорошо, но стоит ему уйти, и я чувствую, как между нами вырастают монолитные стены из железобетона. Дрэск желает, чтобы я понял, чего хочу, надеется, что передумаю. Зря. Хочу, чтобы это сделал он, потому что никому не верю так, как ему. С Эльфом уже неделю не разговариваю, когда я на лабораторной хотел поблагодарить его за тот случай в клубе, он пообещал отправить меня на пару месяцев в лазарет со сломанной шеей, если я ещё хоть раз вспомню об этом. Зато с Белоснежкой у них снова мир-дружба-жвачка. Чтоб им всем пусто было. — Так, не понял, а где от тебя валентинка? — подскочил ко мне Белоснежка, чуть ли не тыкая носом в лицо. — Я никого не поздравлял. Тупой праздник, — прячусь в сгибе локтя. Пусть Марк ему валентинки шлёт, хоть пачками. — Ну вооот, а я тебе отправил, — Белоснежка наигранно дуется. — Но завтра же ты меня поздравишь? — он шепчет мне это на ухо, чтобы слышал только я. По спине пробегает дрожь. Почему когда я начинаю его игнорировать, он ещё больше старается привлечь к себе внимание? — А как же Марк? — дерзко спрашиваю я, заглядывая в голубые глаза. — Ты ревнуешь? — Саша доволен собой, будто все самые желанные женщины мира признали его сексуальность. Не грохнись с пьедестала, божество, с твоим ростом падать придётся долго. — Так что насчёт завтра? От ответа спасает звонок на урок, но по выражению лица и жестам Белоснежки я понимаю, что завтра надо что-то придумать. Когда вываливаемся всей толпой из класса, Эльф незаметно для всех проводит пальцами по моей руке, приподнимая рукав — проверяет на месте ли браслет. Ему-то вот какое дело вообще? Значит, охотники тоже уже понимают и ждут, когда всё закончится. Один я боюсь этого дня, как повешения. Вечером Белоснежка не даёт мне убиваться горем в голубином гнезде, обрывая телефон и требуя, чтобы я тащил свой «чудесный зад» в Комнату. Впрочем, какая разница, где заниматься самобичеванием. Там хотя бы есть шансы вычислить Дрэска — один на миллион — если он туда вообще ходит. Первое, что бросается в глаза — это белая грива Эльфа в комнате монополистов. Блондин курит прямо на диване, опустошая явно уже не первый стакан. На голове творческий беспорядок, ниспадающий к плечам, плохо прикрытым растянутой кофтой. На ногах рваные джинсы с непозволительно низкой талией. Этакий мальчик-хулиган. День не задался не у меня одного, Эльф топит в бокале какие-то свои проблемы и плевать хотел на окружающих. Прохожу во вторую комнату в поисках Белоснежки, нервно перебирая пальцами свой браслет — Дрэск избегает меня, иначе мог хотя бы написать. Надеюсь, с ним всё в порядке. Белоснежка рассказывает всем какую-то безумно смешную историю, я попадаю только на её окончание и отрешённо смотрю, как все смеются. Им весело. Им всем весело. Никому из присутствующих дела нет до того, что у меня в груди огромная чёрная дыра. Саша замечает меня почти сразу, усаживает рядом с собой, гонит своего домашнего за чистым стаканом, чтобы налить новоприбывшему штрафную. Меня так бесит факт молчания Дрэска, что перспектива напиться начинает казаться единственно верным решением. После пятого стакана виски понимаю, что становится только хуже: раздражают эти хохочущие без конца голоса, мелькающие руки и пошлые шутки Белоснежки. Никогда не думал, что это милое создание сможет вызвать во мне хоть одну негативную эмоцию, но он смог. Когда Белоснежка, рассказывая очередную очень весёлую историю, приобнимает меня, нервы сдают, вежливо извиняюсь и покидаю их общество. Плевать, что подумают — надоело. Всем насрать, что происходит у меня в душе, никто не услышит, даже если я буду орать, никто ничего не заметит. Проходя через первую комнату, немного притормаживаю, увидев в руках Эльфа гитару. Неужели он настолько пьян, что будет петь? Куница говорила, он ненавидит публичность. Принимаю решение остаться, садясь ровно напротив. Игру закончили, сейчас все просто общались и занимались своими делами. Сова (охотница из девятого класса) ловко оперировала шейком у барной стойки, ловя восхищённые взгляды парней. Все отлично знали, что среди здесь присутствующих ей нужен только один взгляд, который никогда её не замечает. Эльф тушевался в толпе, но невозможно было не заметить эту белую ворону: молчаливый, грустный, уставший, где-то далеко в своих мыслях, совсем один. Чужой среди своих. Он своей небрежностью как-то не вписывался в картину этих пафосных богатеньких деток, но даже одень ты его как бомжа и не мой две недели, породу не скрыть — одно из самых красивых лиц на моей памяти. Чувствую снова тягу нарисовать его именно такого, каким вижу сейчас. Хочу запомнить каждую чёрточку. Он поднимает серые глаза, замечает меня и немного щурится, наверное, осмысливая, не глюк ли я в его пьяном воображении. — Грустишь? — спрашивает он, немного наклоняясь вперёд. — Можно и так сказать, — пожимаю я плечами. Почему среди всех присутствующих он решил поговорить именно со мной. — Если честно, то хочется сдохнуть. — Опять? — Эльф пьяно улыбается, подкуривая сигарету, он отлично помнит, как перевязывал мои вены. — Пьёшь? — кивает на свой ополовиненный бокал на столе. — Пил. Виски кончился, а мешать не хочу. Эльф, не раздумывая, толкает стакан в моём направлении, ловлю его уже на краю. Он не против, что я буду пить из его стакана? Совсем захмелел парень. Эльф что-то говорит, но я лишь вижу, как шевелятся его губы, не различая слов, и снова зависаю на несколько секунд, прикованный взглядом к его рту. Почему-то кажется, что он сказал что-то очень важное, а я не услышал. Хочу попросить повторить, но Эльф плавно откидывается на диван, водружая стройную красавицу-гитару на колени и заставляя говорящих зачарованно затихнуть. Даже Сова отставила в сторону незавершённый коктейль. В резко наступившей тишине слабые звуки гитары подобны музыке ангелов, а голос Эльфа их песне. Зачем кричать, когда никто не слышит, о чём мы говорим? Мне кажется, что мы давно не живы — зажглись и потихоньку догорим... Когда нас много начинается пожар, И города похожи на крематорий и базар, И все привыкли ничего не замечать... Когда тебя не слышат, для чего кричать? Мы можем помолчать, Мы можем петь. Стоять или бежать, Но все равно гореть. Огромный синий кит Порвать не может сеть. Сдаваться или нет, Но всё равно гореть! Отпиваю из его стакана, неотрывно смотря на эти губы, есть в них что-то манящее. Как можно не любить петь с таким голосом? И самое дерьмовое сейчас то, что он выбрал именно ту песню, которая подходит моему состоянию души, наверное, лучше всего. Ненавижу его. И снова небо замыкает на себя слова и провода, И снова с неба проливаются на нас ответы и вода. И если ты вдруг начал что-то понимать, И от прозрений захотелось заорать, Давай, кричи! Но тебя могут не понять – Никто из них не хочет ничего менять... Ты можешь помолчать, Ты можешь петь. Стоять или бежать, Но все равно гореть. Огромный синий кит Порвать не может сеть. Сдаваться или нет, Но всё равно гореть! Я поздно замечаю, что всю песню Эльф смотрит только на меня. Что он хочет сказать? Я и сам всё это время пристально изучал его лицо, и сейчас, дойдя до холодных пустых глаз, не могу оторваться от них. Мы можем помолчать, Мы можем петь. Стоять или бежать, Но все равно гореть. Гори, но не сжигай, Иначе скучно жить... Гори, но не сжигай, Гори, чтобы светить... (*1) Музыка прекращается неожиданно только для меня, все одобрительно курлычут, кто-то просит Эльфа сыграть ещё, остальные продолжают своё общение негромким шепотом, вспоминая, что не обсудили ещё кучу важных дел. — Пусть Алексей теперь сыграет, у него тоже есть, что сказать. Эльф, не разрывая нашей зрительной связи, передаёт гитару. Такое ощущение, что кроме нас здесь никого и нет. Отвожу глаза первым, ставя пальцы на гриф, когда снова возвращаюсь к блондину, он уже увлечён своим стаканом. Сова улучила момент и тут же устроилась рядом с объектом своего обожания. Меня треплет внутри обида за Куницу, все же знают, что она с Эльфом, зачем лезть к нему, когда он настолько пьян. У этих людей нет никаких рамок приличия. Эльф не обращает на девушку никакого внимания, будто она элемент декора. Поглаживаю деревянный изгиб. Есть ли у меня, что сказать глухой толпе? Нет. Я хочу говорить сейчас только с одним человеком, но он не услышит меня. Закрываю глаза. Я слишком часто разочаровываюсь в реальности этого мира. Нет ничего, даже вины. Целый мир в центре стены. Прячь его, но всё же смотри, Как он горит. Останови мгновение, я хочу рисовать. Это моё виденье, должен ты понять. Останови дыхание. Слышишь, там в тишине? Это поёт молчанье о тебе и мне. Ты просто никому не говори, Что видел мой мир изнутри. Всё равно никто не поймёт. Будь крепче чем лёд. Останови мгновение, я хочу рисовать. Это моё виденье, должен ты понять. Останови дыхание. Слышишь, там в тишине? Это поёт молчанье о тебе и мне. (*2) Никто даже не заметил, что я немного изменил для себя текст. Никто не услышал, только Эльф тоскливо смотрит в пол, добивая очередную сигарету. Нельзя так много курить. Мы ушли вместе так же молча, не сказав никому ни слова. Прошли по коридору и разошлись каждый на свой этаж, даже не попрощавшись. И всё бы ничего, но эти дьявольские губы не дают мне покоя даже во сне. Сон был до обидного недолгим, его прервал бешеный рёв Севы, который прижал палец стулом. Я досадливо поморщился, натянул подушку на голову и попытался поймать ускользающий сюжет. Безрезультатно, в итоге я так и не понял, кто там был: Эльф или Дрэск, или вообще Белоснежка, а может все сразу. Гадские соседи! Хочу ещё понежиться в постели, но возвращаются из дома Валя и Эльдар, напоминая, что сегодня моя очередь поливать цветочки. Кое-как отрываю ноющую чугунку от подушки, лучше б я сдох. Невыспавшийся я сам себе противен. Почти час уходит на то, чтобы заставить свою тушу не вырубаться при первой же возможности. На Севу стараюсь не смотреть, он норовит подколоть по малейшему поводу, даже о моём утреннем возвращении все уже были в курсе. Уперевшись ладонью в стол и помешивая сахар в чашке, разглядываю одинокую сороку на берёзе и выслушиваю тысячную лекцию о вреде алкоголя, курения и общения с социально опасными субъектами. Господи, да это вы тут все и каждый социально опасны для мозгов нормальных людей. Сколько можно трахать моё подсознание и в хвост, и в гриву? Я ненавижу эту комнату, ненавижу своих соседей, ненавижу этот вонючий клоповник с дикими лианами, эту душевую, похожую больше на мойку для бродяжек, ненавижу вечный бардак в этом гнезде тупых попугаев — всю голубятню, как она есть. И если бы не тот злосчастный стакан компота, ничего этого бы не было, во всём виноват Эльф — эта белокурая породистая тварь. — Да толку с ним разговаривать, он уже обеими ногами в лесу, — гнусит Сева. Быть в лесу, на сленге местных обитателей, значит стать целью охотников. Буду с тем, в чью сторону побегу, или с тем, кто меня поймает, кажется, так они ещё говорят. — Просто Дрессировщик что-то долго с ним возится, видимо, строптивая животинка попалась. Последнюю фразу он произносит над самым моим ухом. Я не знаю, какая из моих внутренних охранных сигнализаций сработала в таком состоянии, но реакция была молниеносной. Я рванул чайную ложку из кружки вбок, и до слуха донесся противный шаркающий звук металла о металл. Лезвия ножниц жевнули предложенный материал и не смогли добраться до заветного кожаного браслета. В считанные секунды я выбил ножницы из рук Севы, саданув его локтём в бок, и отскочил в сторону, бешено вращая глазами. Браслет был в целостности, а на счёт сохранности я уже не уверен. Сева подобрал с пола ножницы и хищно оскалился: — Неплохая реакция. Тебе так нужен Дрессировщик, что ты готов терпеть нас? Подумай, один щелчок и охотники с высунутыми языками рванут за тобой как кобели за сукой во время течки. Воздух в комнате наэлектризовался от возрастающего напряжения. — Почему ты так бесишься от того, что он выбрал меня? — я действительно так до сих пор и не понял, где перешёл дорогу этому замкнутому в себе парню. Сева не отвечал, он всё время оставлял мои вопросы висеть в воздухе. Все остальные затаились как мыши на своих койках. Как трусливые страусы попрятали головы в песок. Сева лёгкими шагами направился к выходу. Меня переполнял праведный гнев: — Почему ты не хочешь сказать мне? — Потому что ты не услышишь, — бросил он, хлопая за собой дверью так, что с полки упал учебник, и ещё два опасно накренились. Я всё время говорю о том, что люди не слышат меня, не хотят слышать, но никогда не задумывался о том, слышу ли их я. Проклиная всех слонов и черепаху, на которой держится этот убогий мирок, тащусь с мусорным пакетом к бакам, можно было и в мусоропровод выкинуть, но я не стал себе отказывать в удовольствии свалить из голубятни подальше. Втягиваю носом морозный воздух. Холод быстро пробирается под незастёгнутую куртку, приятно пробегая по разгорячённому телу. Как раз то, что нужно — остыть. Зимние закаты порой бывают невообразимо прекрасны, сегодня ожидается один из них, чувствую это по погоде. Сегодня небо порадует красками взгляды тысяч людей, которые устремят на него свои взоры в эти короткие минуты перед наступлением темноты. Без труда нахожу то самое окно пятьсот двадцать третьей комнаты, тёмное, одинокое, всеми покинутое. Из него хорошо видно это место на заднем дворе у мусорных баков. Сегодня день всех влюблённых, вспоминаю это совсем не к месту, но мысль посещает меня именно в тот момент, когда смотрю на окно. Я попытаюсь ещё раз. Дрожащими от холода пальцами набираю короткое сообщение: «Сегодня в пять. Не опаздывай. Это будет лучший закат». Смотрю на часы, ещё есть время сходить в город за всем необходимым. Даже не думаю возвращаться в голубятню, со всеми своими покупками иду прямиком на пятый. Так долго в ванной я не валялся уже давно, наша душевая просто выводит из себя одним своим видом, а тут можно расслабиться, блаженно растянувшись во весь рост. Он придёт. Он точно придёт. Натягиваю свободные спортивные штаны, изгибаясь так и эдак, чтобы посмотреть, как смотрится в них мой зад. Если бы долбанный Эльф не сказал, что он тощий, я бы даже не думал об этом. Хожу по комнате кругами, думая, какую бы ещё пакость сделать: кровать расправил, простыни перестелил, жалюзи для наблюдения заката открыл, все лампочки выкрутил (в темноте, да не в обиде). В очередной раз подхожу к тумбочке, набираю в лёгкие воздух, выдвигаю ящичек. Всё на месте — смазка, презервативы, салфетки, жвачка с малиновым вкусом (сам не знаю зачем). Задвигаю ящик. Скажите мне кто-нибудь, что я творю? А если он не придёт? Нет, он точно не придёт. Он даже не ответил. А если и придёт, на кой чёрт я ему сдался. Я не смогу, я просто не готов. Бред. Какой бред. Вытаскиваю из-под кровати гитару, натыкаюсь там на наше хандмейное творчество. Невольно улыбка сама появляется на лице. Полпятого я уже пересчитал все родинки на своём животе, понял, что в позе йоги могу сидеть не более трёх минут, узнал, что в жвачку с малиновым вкусом добавляют сорбит, мальтит, маннит, аспартам и ещё кучу невкусных штук. Так же пополнил свои знания тем фактом, что лубрикант на силиконовой основе обеспечивает супер долгое скольжение и не липнет благодаря циклопентаксилоксану, циклотетрасилоксану, диметиконолу и диметикону. Круто, правда? Без пяти пять. Солнце клонится к горизонту, если Дрэск не увидит этого, я ему не прощу. Пять ноль пять. Я не верю, не хочу верить, что он не придёт. Шаги в прихожей оглушают меня, не могу даже пошевелиться. Он здесь… Дверь открывается очень тихо и медленно, щёлкает выключатель. Все лампочки лежат в дальнем ящике стола. Нам не нужен свет, Дрэск, мы не в библиотеке. Он молчит, это режет по нервам стальной бритвой, по одним лишь шагам я не могу понять, что это действительно он, но заговорить первым не решаюсь. Покорно сижу на сбитых шелковых простынях в одних лишь штанах с чёрной маской на лице, как какая-нибудь звезда порнофильма. — Ты опоздал, — не могу больше молчать, слишком это давит. — Прости, — одно слово, но оно окрыляет меня и одновременно толкает в пустоту. Так хочу высказать ему всё. Я скучал, безумно, безмерно, ждал этой встречи, как дети ждут праздника. Он стоит у окна, шаги стихли там. Сползаю с кровати, крадучись приближаюсь к неизвестному. На полпути замираю от того, что чувствую аромат кофе, он дурманит как запах весны после суровых зимних метелей. — С сахаром? — делаю ещё пару шагов. — Как ты любишь, — он вкладывает чашку в мою руку. Отпиваю, пропуская блаженное тепло через себя. Откуда он знает, как я люблю? — Сегодня будет очень красивый закат, — ставлю кружку на стол. Дрэск поворачивается спиной, чтобы убедиться в правдивости моих слов. Не выдерживаю этой отчуждённости, делаю ещё один шаг, почти вплотную прижимаясь к нему, но всё же сохраняя миллиметры пространства. Дышу теплом чужого тела. — Почему ты так долго не приходил? — Это, правда, один из лучших зимних закатов, которые я видел, — он поворачивается, осторожно касаясь моей щеки. — Алексей, так больше не может продолжаться. Это наш последний вечер. Я был готов к тому, что он скажет нечто подобное. Возможно, он прав, но я отказываюсь принимать такой расклад, я не хочу его терять. — Не беги от меня, Дрэск, ты мне нужен, — сжимаю его руку, вкладывая всё своё отчаяние и боль одиночества. Тянусь к нему, осторожно касаясь губами, отвечает нежно, почти невесомо. Больше похоже на поцелуй душ, чем тел, но я чувствую этот неповторимый вкус кофе с молоком. Тяну его за собой, он недолго сопротивляется, но всё же сдаётся. Кровать проседает под его весом чуть дальше, чем мне бы хотелось. Держится на расстоянии, не даёт мне стать ближе, не хочет. Держу его руку, потому что боюсь, что он опять исчезнет, в этот раз навсегда. Не могу отпустить его вот так. Сам двигаюсь ближе, вслепую протягивая руку к заветному телу, попадаю пальцами куда-то в район рёбер. Замираю, но Дрэск молчит, осмелев, пробираюсь под ткань футболки, осторожно касаясь кожи подушечками пальцев. Для меня этого недостаточно, но он и так позволяет мне гораздо больше, чем обычно. Дрэск шумно втягивает воздух, отстраняясь в пустоту. Я же чувствую, что он тоже хочет меня. Почему? — Не надо. Я не могу, Лёш, так нельзя. Тебе кажется, что ты хочешь этого, но на самом деле, это не так. Ты не знаешь, кто я, какой и зачем это делаю. — Мне плевать. Ты это ты и никто другой, — сплетаю наши пальцы, не дав ему ускользнуть. — Никто из домашних ничего о тебе не знает, но я знаю. Ты сам говорил, что со мной всё по-другому. Ты же никому не рассказываешь о себе, почему тогда мне сказал? Зачем дал подойти ближе? — Потому что ты другой. Я сломал их систему, а ты ломаешь мою в щепки, в пыль, до основания. С тобой я снова захотел дышать полной грудью, как давно уже не дышал. Ты выворачиваешь меня наизнанку, оставляя душу обнажённой. Я боюсь, Алексей, боюсь, что не смогу отпустить тебя, — он прислоняется ко мне горячим лбом, сжимая руку, дыша тяжело и взволнованно. Принимаю его без всей этой шелухи, она остаётся там, за гранью зрения. Он научил меня видеть в темноте гораздо больше. Могу ли я трогать твою душу, Дрэск? Имею ли я на это право? Он не решается показать своё лицо, но без страха раскрывает свою душу. Чувствую её обнажённую, открытую, без сомнений и трепета. Она боится лишь одного, что я не приму, отвернусь, очерню. Вижу эти дрожащие крылья, неуверенно приподнимающиеся за спиной. Принимаю такой, какая она есть, потому что точно знаю — настоящая. Раскрываюсь навстречу и сжимаю в объятиях, знаю, что уже никому не отдам. Не смогу. Дотрагиваюсь до его лица, чтобы запомнить не только улыбку, но и грусть. Хочу почувствовать вкус его губ, но он снова делает попытку остановиться: — Ты же совсем не знаешь меня. — Мне и не нужно знать, я чувствую. Отбрасываю сомнения. Мой. Тело скользит по простыням, принимая естественные расслабленные позы. Губы мягкие, тёплые, с привкусом кофе и желания. Не могу оторваться, хочу целовать снова и снова, наслаждаясь каждой секундой. Он покусывает шею, зажимая пальцами сосок, вжимается пахом в бедро. Цепляю края футболки, стягиваю и тянусь, чтобы наконец-то ощутить это тело, но Дрэск безжалостно перехватывает меня за кисти и сводит их над головой. Моё недовольное мычание съедается новым поцелуем, жёстким, требовательным, властным. Он истязает мой рот до нехватки дыхания. Извиваюсь под ним, чтобы если не руками, то хотя бы своим телом почувствовать близость. — Лежи смирно, — шепчет он мне на ухо и уходит. Я даже не успеваю подумать, куда и зачем, как в мои руки помещают ещё тёплую кружку кофе. — Не пролей, она почти полная. Его дыхание обжигает щёку. Снова исчезает, чтобы появиться одними лишь руками на бёдрах, огладить их, сжать и растереть. Узелок на штанах оказывается шутливой преградой, получаю наградный поцелуй за то, что не надел ничего кроме этих самых штанов. Чем дальше, тем сложнее держать кружку ровно, без колебаний. Он издевается надо мной. Это безумная граница, когда ты срываешься с тормозов, но должен думать о чём-то ещё. Чуть не проливаю всё содержимое себе на голову, когда Дрэск закидывает мою ногу себе на плечо и выцеловывает ступню, проводя языком между пальцев и доводя меня до экстаза. Ещё чуть-чуть и я раздавлю этот фарфор в мелкую крошку. Язык изворотливой змеёй вычерчивает зигзаги вверх по голени, вступая в гармоничное трио с губами и зубами на бёдрах. Всё же проливаю немного кофе на руку, когда губы нежно скользят внизу живота, пропуская между собой кончик языка. Я готов кончить от одних его прикосновений. Хочу больше, хочу его всего, целиком, полностью. Он заглатывает мой член, делая пару рывков головой, и поглаживает яички, меня откровенно ведёт от этих действий, я напряжён до предела. Вбираю воздух, старательно удерживая кружку прямо, но ещё пара таких вот поворотов головы, и я уже не смогу отвечать за координацию движений. Дрэск словно слышит мои мысли, забирает кружку, отставляя её в сторону, переворачивает меня, рывком ставя на колени, и наваливается сверху, вжимаясь эрегированным членом через ткань своих брюк. Он сжимает мою головку ладонью, двигается по стволу сначала медленно, но быстро начинает наращивать темп. Сминаю простынь в руках, падая на локти и изливаясь в его ладонь с громким стоном. Даю себе всего несколько секунд, чтобы отдышаться. Если он думает, что только сам может доставлять удовольствие, то я применю все свои силы, навыки и умения, чтобы переубедить его в этом. Дрэск отстраняется, чтобы исчезнуть в темноте, но я ловко перехватываю его, роняя на кровать и седлая бёдра. — Я не дам тебе сегодня уйти, — знаю, что он не любит, когда я касаюсь его тела руками, не хочет, чтобы я «увидел» его. Плевать, я могу довольствоваться тем, что он позволяет. Не давая времени на то, чтобы возразить, склоняюсь к груди, веду по ней носом до самого живота, вдыхая аромат чистой кожи. От него никогда ничем не пахнет, кроме как им самим. Целую косточки, выпирающие над брюками, кажется, он даже не дышит, главное не противится. Быстро расправляюсь с ремнём, аккуратно расстёгивая молнию и стягивая брюки вниз. Скидываю одежду на пол, поглаживая пальцы на ногах. Странно, а где же носки? Впрочем, это не так важно как то, что я собираюсь сделать. Учитывая, что я сам совсем недавно только узнал, что такое минет, даже сотни просмотренных видеоуроков вряд ли помогут сделать его первый раз отменно. Воля в кулаке. Мысли в разные стороны. По моей комнате гуляют чёрные вороны.

Секс расслабляет, Но не даёт покоя. Раньше я был хороший, Теперь скажи, какой я. И насколько аморален В этом мире безупречном, Чистом и правильном. (*3)

С замиранием сердца склоняюсь над ним, чувствуя щекой напряжённую плоть. Целую у основания, он вздрагивает. Пробегаю языком вверх, отмечая про себя каждую извивающуюся венку. Его член подёргивается от напряжения. Пробую на вкус, немного солоноват от выступившей смазки, но это мне даже нравится. Смыкаю губы вокруг, старательно пытаясь хоть куда-нибудь деть зубы, но не понимаю, куда их убрать из такого узкого пространства? Первая попытка успехом не увенчалась: совсем не понятно, в какую сторону повернуть язык, как держать голову, как не прикусить там ничего, чего делать с горлом. Вообще фигня какая-то выходит. Дрэск замечает мои метания и сжаливается над юным падаваном. Он садится, опираясь на спинку кровати и позволяя мне удобнее расположиться между его ног. Под его чуткие «не торопись» и «расслабься» делаю вторую корявую попытку. Может быть, мне просто не дано? — Поднимись, — просит он. Покорно встаю на четвереньки и тяну к нему свою моську. Он осторожно сжимает пальцами мою челюсть, оттягивая её немного вниз. — Ты сейчас похож на послушного пёсика. — На лабрадора? — игриво виляю задом и высовываю язык, как любящая собачка. — Да, — с придыханием отвечает Дрэск. — На лабрадора. Он медленно проникает пальцами в мой приоткрытый рот, осторожно начиная двигать ими туда и обратно. — Не пытайся спрятать зубы усилием, расслабь челюсть. Вот так. Не наклоняйся вперёд, язык и горло должны находиться на одной прямой, не пытайся заглатывать целиком сразу, всё равно не получится. Если бы я сейчас не стоял голый на четвереньках перед мужиком со стоящим членом и рукой у меня во рту, то можно было бы вполне подумать о том, что я сижу на уроке биологии или чего-нибудь ещё. Выпускаю пальцы изо рта и стараюсь применить теорию на практике. Судя по лёгкому постаныванию сверху, дело спорится. — Да, вот так, — Дрэск зарывается пальцами в мои волосы, помогая удерживать ритм. Легко скольжу по стволу, языком обводя головку вокруг и задевая чувствительную уздечку, каждый раз вызывая будоражащий стон. Чувствую, как Дрэск начал ускорять ритм, его член напрягся ещё больше, увеличиваясь в размерах. Содрогаясь всем телом, он насадил мой рот на себя, горячая пульсирующая струя ударила в горло. Резко отстраняюсь назад, как только он разжимает пальцы, не скажу, что противно, но непривычно. Дрэск снова удивляет меня, когда притягивает к себе и медленно сплетает наши языки, растягивая поцелуй, пробуя на вкус своё семя. — Спасибо, — шепчет он в мои губы, неохотно отстраняясь. — Это мой самый лучший закат. Достаю из-под кровати гитару, прислоняюсь спиной к его тёплой груди. Именно эти слова вертелись весь день в моей голове. Вечер ещё не окончен. Последний луч солнца тебя обнял, Он не хотел прощаться с твоим теплом. Прибой, лаская, нежно тебе шептал, Ты раньше не слышал таких слов. На горизонте море сливается с небом. Они, наверно, влюблены давно. И мы с тобою падаем в эту небыль, И допиваем время, как вино. Ты, я, и больше никого. Я, ты, и больше никого. Это мой самый лучший закат. А с моря дует ветер, но мне так тепло, Ты греешь моё сердце, и небо дышит. И вовсе не нужны миллионы слов, В твоих глазах всё, что мне нужно слышать. И хочется заплакать от этого дива, Ведь раньше я не мог об этом мечтать. Я обнимаю ангела, Боже, спасибо! Спасибо, небо! Я буду снова летать... Ты, я, и больше никого. Я, ты, и больше никого. Это мой самый лучший закат. Это мой самый лучший рассвет. (*4) — Красивая песня, — Дрэск целует меня в висок, сжимая в объятиях, чувствую себя таким маленьким и хрупким, что «хочется заплакать от этого дива». Убираю свою любимую женщину в сторону и снова сажусь на Дрэска верхом. Молчу, и он молчит. Не знаю, как сказать, если честно, думал, что само собой всё получится, но как-то не то. Он перебирает пальцами кольца браслета, положив вторую руку на моё бедро. Полжизни бы отдал, чтобы узнать, о чём он сейчас думает. — Останься сегодня со мной, — еле слышно прошу я, в тишине голос звучит моляще. Дрэск замирает на несколько секунд, чтобы подумать. — Не могу, — он снова теребит кожаные кольца. — Чего ты боишься? — Себя. — А я тебя не боюсь, — резко заключаю его лицо в ладони, не позволяя отвернуться. Моментально представляю себе правильные черты, худое лицо и острые скулы. Вот почему он не даёт трогать себя руками, они видят не хуже глаз. Отчаянно борюсь с желанием провести пальцами по его волосам, плечам, шее, чтобы представить целиком. Наклоняюсь вперёд, касаясь губами уголка его губ. — Я хочу тебя, слышишь? Здесь. Сейчас. Он обречённо выдыхает, не зная, что ответить. Его сомнения окутывают меня, давят и терзают. Почему он не уверен, я не понимаю. — Я не нравлюсь тебе, — констатирую факт, а не спрашиваю. — Не говори глупостей. Просто это должен быть не я. Ты ещё встретишь достойного человека. — Уже встретил, — с силой вжимаю его в спинку кровати, давая почувствовать всю серьёзность намерений. — Я хочу, чтобы это был ты. Я верю тебе. — Лёш, я… — он замолкает, впервые он не находит слов, чтобы ответить мне. Кренюсь в бок, цепляя ручку тумбочки и медленно, словно фокусник, выдвигаю её, извлекая изнутри небольшую баночку. Протягиваю Дрэску, растягиваясь в улыбке. — Даже так. То есть ты настроен серьёзно? Киваю ему в ответ. — Отказ не принимается? Отрицательно качаю головой, улыбаясь от уха до уха. — Что же ты со мной делаешь… — Дрэск легко перехватывает меня за талию, подминая под себя. — Я только об одном тебя прошу, сдерживай себя, не трогай меня. Я знаю, как сильно тебе этого хочется, но всё же прошу, не надо. Мне хочется разрыдаться от досады, топнуть ножкой и надуть щёки. Почему? Почему нет? Он ждёт моего ответа, и я покорно соглашаюсь на все его безрассудные условия. И снова впиваюсь в шёлк простыней, когда он ласкает моё тело. Вспышки горячих губ возникают то тут, то там, оставляя за собой приятные ожоги возбуждения. Все мышцы расслаблены после недавнего оргазма, я слышал, это должно упростить задачу в разы. Очень медленно, круговыми движениями он вводит в меня скользкий палец. Хватаю ртом воздух, инстинктивно сжимаясь. Не торопится, продолжает целовать и гладить бока. Теперь он не будет отвлекать меня, даст почувствовать весть процесс каждой клеточкой от начала и до конца. Я сам этого хотел. Торопиться некуда, солнце село, вся ночь в нашем распоряжении. Не знаю, сколько времени уходит на то, чтобы я всё же расслабился, а Дрэск терпеливо ждёт, наслаждаясь самим процессом и созиданием моего всё ещё можно сказать невинного тела. Он добавляет смазку и снова по кругу, скользя, размазывая, разминая, подготавливая меня к тому, о чём я думаю уже столько времени, к тому, что снится мне даже ночами. Мне ни капельки не больно, только немного страшно от неизведанного. Дышу спокойно, ровно, сосредотачиваясь на приятных ощущениях. Два пальца уже ощутимее, но теперь эмоций больше вдвойне, наша игра будоражит мою кровь, начало я проходил, мне интересно, что там дальше. Я уже начинаю думать, что можно двигаться вперёд, что пора бы ускорить процесс, но Дрэск всё делает тщательно, заботясь о том, чтобы я запомнил первый раз, как самое приятное из воспоминаний. Я буду сотни раз благодарен ему за это потом, а сейчас растворяюсь в нём без остатка. Что-то меняется, когда Дрэск использует уже три пальца, я настолько увлечён процессом, что не сразу замечаю его участившееся дыхание и изменившуюся манеру ласк. Теперь его поцелуи стали более страстными, а иногда даже болезненными. Он буквально имеет меня рукой, легко скользя пальцами внутри. Он совсем не против, когда я трогаю себя, добавляя в гамму приятных ощущений. Себя трогать можно, его нельзя. — Алексей? — его возбужденный голос с хрипотцой вызывает дрожь в коленях, я знаю, что он хочет услышать: готов ли я. — Да, — это слово из двух букв, которое рушит миры и восстанавливает равновесие, которое приговаривает к смерти и дарует жизнь. Одно короткое слово, которое способно изменить судьбу. Мы чувствуем друг друга совсем на ином уровне, нам не нужны слова, это простая формальность. Дрэск сильными руками тащит меня по простыни чуть ниже, нависая сверху всем телом. Дотрагиваюсь до его спины, но он прогибается, будто я обжигаю своим прикосновением, виновато поджимаю ладонь к груди. Он целует мои пальцы, извиняясь за то, что не даёт насладиться им полностью. Чувствую, как он осторожно начинает проникать в меня. Инстинктивно рвусь в сторону, чтобы не позволить этому случиться, но поздно. Дрэск всем телом прижал меня к кровати, он не намерен упускать свою маленькую жертву из цепких когтей. Господи, сейчас, это происходит сейчас со мной. Мне страшно, мне правда страшно. Это так глупо, я сам хотел этого, сам всё подготовил, у меня была сотня возможностей отказаться, но я тут с ним, и я хочу, чтобы он сделал это. Отчаянно цепляюсь за его плечи. Пожалуйста, Дрэск, пожалуйста, не отталкивай меня хотя бы сейчас, мне нужно чувствовать, что ты со мной. Он всё понимает без слов, позволяет мне эту маленькую вольность, тяну его к себе как можно ближе, обнимая за шею, дышу через раз. Мне больно, мне страшно. Дрожу всем телом, утыкаясь носом в его шею, он шепчет что-то успокаивающее, не переставая гладить меня и мягко касаться губами холодеющей кожи. Не могу разобрать ни одного слова, кровь бьёт молотом наковальни в висках. Всё внутри сжимается в холодный липкий ком. Кажется эта боль не закончится. И кто вообще говорил, что будет приятно? Как такое вообще может нравиться? Слёзы навернулись на глаза. Я всхлипнул. Дрэск мягко оттолкнул меня, прижимая к кровати и накрыл мои губы своими, вырывая из этого кольца страха и боли. Только сейчас понимаю, что всё случилось, он во мне, просто ждёт, когда я успокоюсь, когда перестану истерить по поводу своей неуверенности. — Всё хорошо, — шепчет Дрэск, проводя носом по пылающей щеке. — Да, — подтверждаю я, отпуская его плечи. Оглаживаю плавные изгибы рук, сплетая наши пальцы. Не хочет, чтобы я трогал его тело, пусть держит за руки, потому что я за себя уже не отвечаю. Если лучше не станет, то это будет мой первый и последний раз. Он начинает двигаться медленно, моё тело отзывается как арфа на пальцы музыканта, оно поёт в унисон с болью в горле и всхлипами в душе. С каждым новым толчком чувствую, как мы сливаемся воедино, это простой ритм — ритм наших душ. Слышу, как он тихонько рычит в ответ на мой приглушённый стон. Нравится? Я ведь могу не сдерживаться. Начинаю стонать громче, чувствуя, как каждый раз его ведёт от этого звука, и он двигается быстрее. Он переворачивает меня на живот, предусмотрительно подложив подушку, некоторое время поглаживает ягодицы и рвано целует в ямки на пояснице. Недовольно мычу и начинаю елозить, вызывая тихое посмеивание за спиной. — Какой нетерпеливый, — он шутливо шлёпает меня, снова добавляя лубрикант, размазывая его по своему члену. В этот раз входит быстро, рвано толкаясь вперёд, из моей груди рвутся короткие вскрики. Не могу объяснить, но мне нравится эта грань между нежностью и грубостью. И я наконец-то начал получать это долгожданное удовольствие. Моё возбуждение постепенно нарастало, о чём свидетельствовал вернувшийся к жизни член. Процесс слияния оборвался слишком неожиданно, Дрэск резко остановился, глубоко дыша и восстанавливая дыхание. По доносящемуся шуршанию упаковки презерватива понимаю, что мы выходим на финишную прямую. Это самый необычный забег из всех, что были в моей жизни. Он снова во мне, чувствую его всем телом, подмахиваю бёдрами, улавливая этот безумный ритм. Дрэск уже не боится причинить мне боль, знает, что мне тоже хорошо, он сделал для этого всё, что мог. Давит рукой на поясницу, а второй заламывает мою шею вверх, заставляя выгибаться дугой и ещё больше выпячивать зад. Его зубы впиваются в нежную кожу шеи чуть ниже уха — это сладкая боль. Сознание рвёт на куски, когда он с громким стоном содрогается всем телом, сжимая меня в объятиях, словно тисками. Замираем. Чувствую, как он пульсирует внутри, это доводит меня до грани. Дрэск, приобретая холодную уверенность, тянет меня за шею к себе, заставляя встать на колени и прижаться лопатками к груди. Твёрдой рукой он размазывает новую порцию смазки по моему члену. Я дрожу от напряжения, которое уже звенит в ушах. Дрэск быстро водит рукой вверх и вниз, заставляя меня стонать и тереться об него, пальцы проникают в мой рот, будто бы он хочет поиметь его ещё раз, прямо сейчас. Льну к нему спиной, обхватывая горячее тело руками и изливаясь под звуки приглушённого рычания. Он опускает меня на кровать, будто я могу рассыпаться от лёгкого дуновения ветра, бережно укрывает одеялом и ложится рядом, осторожно перебирая пряди моих волос. — Я так много хочу тебе сказать, — сонным голосом шепчу я, чувствуя сладкую истому во всем теле. — Не сейчас, — шепчет он, целуя меня в плечо. — Спи, мой Лабрадор. Спи. *** Утром я не сразу понял, где нахожусь, перед глазами не было привычной койки со Стасом или заваленного всяким хламом стола. Я тут же вспомнил вчерашнюю ночь и, сладко потянувшись, улыбнулся. Стоп, но почему я вижу? Провожу рукой по голове, но маски нет ни на ней, ни в ближайшем поле зрения. С замиранием сердца сажусь и поворачиваю голову. Кто он? Готов ли я к этому новому знакомству? Но в постели я один. Маска чёрным пятном лежит на тумбочке. Сползаю с кровати, ни одежды, ни каких-либо других вещей, говорящих о том, что здесь был кто-то кроме меня. Выскальзываю в прихожую, в ванной тоже никого. Возвращаюсь в комнату и не могу избавиться от поганого чувства, что у меня забрали что-то важное. Долго смотрю на смятые простыни, до меня медленно доходят сказанные вчера слова. Зажмуриваю глаза и молюсь, чтобы это не оказалось правдой, осторожно касаюсь пальцами запястья на правой руке. Прислоняюсь спиной к стене, бессильно сползая вниз, слёзы невольно скользнули дорожками по щекам — это была наша последняя встреча.

Последняя встреча, Чёрствые фразы, И снег, как осколки разбитой вазы, Хрустит под ногами, Разрезая подошвы ботинок. Закончился наш поединок ничьей. Разошлись по углам, И сгорели, подобно снам. (*5)

- Конец второй части -