Только я не смогу

Он не мог разомкнуть век, не мог пошевелиться. Само сражение напоминало мясорубку, а страх был повсюду — холодный и всепоглощающий. Казалось, что и он сам был насквозь пропитан этой эмоцией. Уже тогда Драко понимал, что никому не удастся выйти из этой битвы победителем. Его захватило одно единственное желание — выжить. И то ли после очередного взрыва у юноши заложило уши, то ли и вправду наступило внезапное затишье, но единственное, что он слышал — то, как его собственное сердце бешено било в набат, готовясь остановиться в любой момент. Хогвартс пылал. А ему нужно было спастись. Светлые волосы слизеринца, должно быть, покрылись тонким слоем пепла и пыли, отчего их оттенок ещё больше, нежели обычно, напоминал седину. Если бы он каким-то образом смог заметить это, то, скорее всего, подумал, что они и правда поседели от того ужаса, который открывался его глазам. Снова и снова, и снова. На самом деле он давно перестал осознавать, что происходило вокруг. Иногда он настолько выпадал из реальности, что забывал о том, что, чёрт возьми, стоит воспользоваться хотя бы элементарным «протего». В круговороте тел больше не получалось различать «своих» и «чужих». Лишь несколько раз взгляд цеплялся за знакомые лица. Несколько раз, когда обладатели этих искорёженных, покрытых кровью лиц падали на землю замертво. И тогда он снова вспоминал, как сильно ему хочется спасти свою шкуру.

***

Это был один из тех моментов, когда им пришлось находиться рядом. Кривые руки Долгопупса в очередной раз показали себя в действии. Результатом был разбитый вдребезги котёл и незамедлительное отправление самого гриффиндорца в больничное крыло. Снейп был в ярости, и руки у него явно чесались от необходимости наказать хоть кого-то. Ну хорошо, в этот раз криворукость Долгопупса была ни при чём. И когда Снейп попросил Драко убрать результат происшествия, к которому слизеринец приложил свою руку, юноша не был удивлён. Однако затем зельевар с абсолютно непринуждённым выражением лица добавил: — Мисс Грейнджер, составьте компанию мистеру Малфою. Драко всё бы отдал, чтобы снова увидеть это недоумевающее выражение на лице Грейнджер. Правда, никто так и не понял, чего добивался Снейп, и лишь Малфой усмехнулся. Уборка с Грейнджер, конечно же, должна была заставить его пожалеть о содеянном. Чёрта с два! С необъяснимым чувством удовлетворения он наблюдал за тем, как гриффиндорская заучка отговаривала своих верных друзей от их «плана», заключавшегося то ли в убийстве Малфоя, то ли в нанесении тяжёлых увечий самому Снейпу. Драко не удивился тому, что эти двое ограничились ненавистными взглядами и, бормоча себе под нос ругательства, поспешили покинуть подземелья. Малфой не смог точно вспомнить, чему он был удивлён больше — тому, что Снейп вышел из кабинета следом за студентами, тому, что грязнокровка принялась молча очищать пол от остатков зелья, или тому, что сам он внезапно забыл, что ещё секунду назад хотел отпустить что-то мерзкое и обидное в её адрес. Однако их времяпрепровождение в любом случае не могло закончится ничем хорошим. И через несколько минут... — Профессор Дамблдор никогда не позволит студентам умирать в стенах этого замка! — Тебе напомнить, сколько раз он позволял? — Я не понимаю, почему я должна тебе что-то доказывать! Тебе-то уж точно ничего не грозит, да, Малфой? Драко был обязан своему невероятному терпению, не позволившему ему достать из кармана палочку и сделать что-то действительно плохое. — Зато таким, как ты, в этом мире никогда не будет безопасно. Грязно... Терпения у Грейнджер, к их общему удивлению, оказалось меньше. И, Мерлин, даже сорвалась она как-то по-магловски. Сократила расстояние между ними, замахнулась. Вероятно, хотела ударить. Вот только Драко не мог ей этого позволить. Думал ли он о том, что прикоснулся к грязнокровке, когда перехватил её руку в сантиметрах десяти от своего лица? Конечно, нет. Очевидно, она оказалась слишком близко. Так близко, что он мог рассмотреть маленькую, едва заметную родинку на её лице, зачем-то заглянул в тёмно-карие глаза и, Боже-что-с-ним-происходит, впервые понял, что Грейнджер можно посчитать красивой. Тогда он впервые увидел её. Оба застыли. Раньше Малфой был готов спорить на что угодно, что Грейнджер давно насквозь пропахла библиотекой. Все знали, сколько времени девушка проводила в этой части замка. Невероятно много. Однако её запах был иным. И хотя слизеринец не был силён в определении ароматов, он мог точно сказать, что грёбаная Грейнджер пахла грёбаными цветами. Ему вполне мог понравиться этот запах, если бы он не принадлежал ей. Хотя он не мог обманывать себя. Этот запах ему понравился. — Отпусти. Неуверенный голос девушки заставил Малфоя опомниться. Он было хотел сделать ей на зло и не отпускать руку, но понял всю абсурдность этой затеи и медленно, словно нехотя, разжал свою крепкую хватку. Её запястье слегка покраснело, и она тихонько потёрла его. Малфой задумался о том, что, скорее всего, сделал ей больно, однако отогнал эту мысль куда-то вглубь своего сознания. Ведь это его не волнует? Быстро закончив прибираться, Гермиона обратила свой взор на слизеринца, который всё это время простоял на том же самом месте с непроницаемой маской раздражения на лице. Взгляд её глаз пытался преодолеть этот невидимый барьер, которым Драко привык отгораживаться от внешнего мира, но, потерпев неудачу, она резко развернулась и отправилась к выходу. Цветы, Малфой, серьёзно?

***

Он никогда не верил, что сможет увидеть всю свою жизнь перед тем, как закрыть глаза в последний раз. И не поверит. И будет надеяться, что узнаёт об этом не сегодня. Он же не готов. Он не готов умирать. Вот только смерть не выбирает тех, кто готов. Смерть забирает всех без разбора: знакомых, друзей, близких, прохожих на улице, которые могли бы стать чьими-то знакомыми, друзьями, близкими. Малфой никогда не рассматривал себя с точки зрения собственной значимости для этого мира. Он не знал, для чего на самом деле существует. Единственным выходом для себя видел подчинение тому, что ему говорят делать. Выполнять приказы, не спорить, не сопротивляться. Так ты никогда не почувствуешь настоящего чувства вины. Ведь ты ни в чём не виноват, ведь тебе приказали. Страх холодный, смерть не менее холодна. Так почему же ему так невыносимо жарко? Ах, да. Хогвартс всё ещё пылает. А он всё ещё жив. Только вот он на грани. Как и все вокруг. Его снова прошибает. Снова бежит, не разбирая дороги. Просто прокладывает себе путь в этом бесконечном потоке чужих страданий. Вдруг понимает, что поддаться панике — значит умереть, но мало что может ему помочь. Соблазн так велик! А потом он замечает знакомый силуэт и замирает. Больше не тонет, его снова выбрасывает на поверхность. В этот момент он дышит, спустя секунду — снова задыхается. Мог ли он поверить в то, что она умерла на его глазах? Драко не мог, и Драко не верит. Почему-то именно страх за её жизнь ударил его невероятной порцией адреналина. И вдруг он срывается в её сторону. Поражается самому себе, когда боковым зрением замечает одного из Пожирателей, подошедшего добить её. И Малфой убивает его. Заклинание автоматически срывается с губ. Никто бы не поверил, что сын Люциуса, жалкий и беспомощный, способен на убийство «своего», на убийство кого-либо вообще. Драко сам в это не верит. Неспособность ровно держать палочку, произнося убивающее заклятие, — символ слабости, если ты живёшь в семье Пожирателей. Когда он видит её искорёженное тело, он чувствует, что внутренности внутри скручиваются узлом. Так сильно, что хочется выплюнуть их, лишь бы не чувствовать эту тяжесть. Малфой снова пытается думать рационально, ведь он видит, что она дышит. И он чувствует на себе взгляд тёмных глаз. Невероятно глубоких. Взгляд Гермионы Грейнджер, который вместе с запахом Гермионы Грейнджер давно поселился где-то под тонкой бледной кожей Драко Малфоя.

***

Драко больше не может не смотреть на неё, и, чтобы не тратить время впустую, решает изучить её так хорошо, насколько это возможно с его точки обзора. Он начал отмечать про себя мельчайшие особенности её поведения, характера, отношений с людьми. Он узнал, что она любит есть на завтрак и на обед, и на чёртов ужин, вычислил примерное время, когда она возвращается из библиотеки, и почти узнал, какой цвет она любит больше всего. Каждый раз, когда она проходила мимо, он пытался уловить свой любимый цветочный аромат. Драко отказывался верить в то, что это всего лишь какой-то «магловский шампунь», как однажды сказала сама Грейнджер. Не ему, конечно. Малфой не подслушивал. Он целенаправленно ловил каждое её слово, как только предоставлялась подобная возможность. И чувствовал себя настоящим маньяком большую часть времени. Иногда люди сами выдумывают себе влюблённость. Малфой думал, что не был влюблён. Гермиона Грейнджер стала всем. Он видел её образ перед собой, когда закрывал глаза и погружался в сон. Наяву он также постоянно ощущал её присутствие в своей жизни. Она преследовала его, вела за собой. Она стала частью всех его фантазий, она была его главным страхом и главной тайной. Иногда он хотел, чтобы Грейнджер умерла. А потом понимал, что сделал бы всё что угодно, чтобы спасти её. Однажды он не выдержал. Драко нередко срывал свою злость на других, но ни за что бы не назвал себя несдержанным в каком бы то ни было смысле этого слова. Однако после принятия чёрной метки Малфою всё чаще приходилось одёргивать себя, чтобы не показывать слабость окружающим. Всё это накладывалось на безграничную ненависть к самому себе и осознание собственной ничтожности. А затем, смешиваясь с приторным ароматом его самой большой слабости, превращалось в коктейль эмоций такой силы, которая могла бы заставить его без толики сомнения спрыгнуть с Астрономической башни. Просто чтобы больше не видеть ничего вокруг. Просто чтобы забыть обо всём. Просто потому что своими мыслями он скоро доведёт себя до полного морального истощения.

***

Одежда девушки была практически полностью покрыта кровью, и Малфой старался убедить себя, что не вся принадлежала Грейнджер. И разницы между красной кровью грязнокровки и красной кровью чистокровного волшебника в чёрт знает каком поколении на деле не было никакой. Сколько всего было в одном её взгляде! Боль в нём сразу отходила на второй план. Решительная, готовая принять любую свою судьбу, невероятно храбрая Грейнджер. Скорее всего, чего она от него никак не ожидала, так это помощи. Малфой любит быть непредсказуемым. Особенно, когда в голове стучит новая мысль. Спасти не себя. Спасти её. И это вполне можно посчитать его предназначением, ведь ради спасения Гермионы Грейнджер можно было постараться прожить ещё хотя бы полчаса. Страх уже прожёг в нём огромную дыру. Драко всеми силами боролся с паникой и подступающей к горлу тошнотой. Осторожно придерживая голову девушки, он поднял её на руки, молясь лишь о том, чтобы не навредить ещё больше. Не сделать ещё больнее. Собственное тело отказывалось слушаться, а разум надрывно и громко смеялся над глупым слизеринцем. Он чувствовал слёзы на своих щеках и ничего не мог с собой поделать. Он старался бежать изо всех сил и будто бы не замечал, что — Боже, как это безумно — Гермиона, которую он прижимал к себе всё сильнее, прожигала его своим взглядом. Вдруг всё застыло. И Малфой был готов сам сдаться Волан-де-Морту, признавшись в своей неверности, когда голос Тёмного Лорда вторгся в голову юноши. «Я не желаю вам гибели». Мерзость.