В прятки с кошмаром

Эшли

      Бар Эрудиции, конечно не чета бару в Бесстрашии, но все равно хрень. И даже барные стулья здесь дибильные, мля… Какой придурок придумал такую мебель? Не нравится мне тут, совсем не нравится. Домой хочу! Сидим тут уже два часа, работая своими локаторами во все стороны. Но вот гребанных, идиотских «Уебальников», тут чего-то мало. День на дворе. Все равно сижу, внимательно вслушиваясь в чужие переговоры. Ни хрена ценного не узнала. То, о чем эти ублюдки пиздят, я уже знаю от Гиля. Самая главная и наилучшая для меня новость, это то, что все выжившие успели уйти с полигона, до прибытия контрольной группы зачистки. А вот самая необъяснимая, это то, что увел их Эрик. Тот, кто и сдал Сэму, но ведь не логично. Зачем ему было их спасать, если же он сам, оставил карту с отметкой базы? Для чего ему нужно было убивать Кана? Зачем он это сделал… ну почему? А девочку за что пристрелил? Не понимаю. Да, Эрик всегда был жестокий. Но он не был таким чудовищем… или был?       Горечь, боль? Разочарование, или просто полностью опустошающее, безнадежное отчаяние? Что я ощущаю внутри — пустоту. Мне страшно, я боюсь его? И люблю! Он бросил меня, снова… Где же Эрик был, все это время? Искала его, всю душу вымотала вдребезги. Зачем шел за мной по лесу, для чего дал неправильные карты? Почему он со мной так поступает, что я должна думать? Как мне вообще с этим всем жить дальше, как держаться? На что надеяться, верить? Из сердца выдран очередной кусок, невозможно невыносимо. Даже дышать тяжело, грудь стягивает оковами, давит от безысходности, душит. Убивает. Сломанная ты… Есть ли в тебе еще, хоть крупица иллюзии на веру? Надежда — единственный законченный лжец, правдивость которого не ставится под сомнение.       Я не понимаю, как родной, самый дорогой тебе человек, может приносить столько боли. О да, любовь — это самый крепкий капкан! Все, что я знаю, мне необходимо то расплавленное, теплое серебро, в окантовке черных ресниц, а не ледяная, презрительная сталь. А хватит ли мне смелости, посмотреть ему в глаза? Ох, как-же это трудно! Наверное, так страшно, мне даже под обстрелом не было. Время все по местам расставит. Ждать только долго.       Печально пялюсь на Гиля, уткнувшегося в свой планшет, а между лопаток, начинает жечь от чужого взгляда. Колючего, но не слишком опасного.       — Гиль, — дергаю я парня. — Глянь, за моей спиной не сидит наглый ублюдок с переломанным носом и с таким видом, будто ему в задницу засунули зонтик и открыли? — мы устроились за барной стойкой, я спиной к залу, а он боком.       — Да сколько угодно, — быстро посмотрев вправо, изрекает Эрудит. — Именно все и подходят под это описание. Но и с заклеенной переносицей имеется.       — Ой как замечательно… — бормочу я. — А не хочешь ли ты, выпить пива?       — Не-а, мы же договорились, что пьем сок, — сощурился парень. — Крош, долго сидеть-то еще тут будем? Ничего нового не обсуждают. Здесь в основном патрульные тусят, а им мало что известно.       — Да знаю я. Нужно бы за папашкой последить и послушать, да вот только он очень осторожен и без охраны не ходит. Везде камеры понатыканы. Да и орангутанги мои сразу донесут. Пора от них избавляться. Ой пора, — выдаю я гениальную идею. — А закажи-ка себе бокал пива.       — Я люблю пить из бутылки, — вредничает Гиль. — И пиво я пока не хочу. — Вот что за невыносимый мальчишка…       — А придется. Немедленно заказывай пиво, мне нужен бокал, — не отстаю я от Эрудита.       Пиво он заказывает и выпивает его, кстати, с очень даже не маленьким удовольствием. Все это время, между лопаток так и жжёт огнем. Ну-ну, интересно, на сколько его хватит. А главное — че надо? Мои двое из ларца, «Лёлик» и «Болик», как я их называю, пристроившись за ближайшим столиком, неусыпно бдят за ситуацией. Вот блядь, как же Сэм их так выдрессировал, что они даже ухом не ведут на мои закидоны? С утречка я облила одного горячим кофе в столовой, и он даже не пикнул. Другому уронила на ногу идиотский тяжелый стул из гнутых трубок. Так тот и не дернулся, только челюсти сцепил и слегка округлил глаза. И всё… Мля-я-я, да они просто титаны с повышенным порогом боли. Нужно придумать, как их можно будет быстро обезвредить в бою, если понадобится. Ну-у, если только кувалдой по голове.       — А теперь сваливай отсюда, — прошу я парня. Гиль недоуменно косится. — Давай, давай, я под надежным присмотром. Нужно провести маленькую диверсию, и посмотреть, на сколько у ублюдков крепкие головы. — А если их и правда так просто не прошибешь? Интересно, сыворотка им и кости укрепила? Ладно, сейчас проверим.       Гиль уходит, подозрительно посматривая на мою непроницаемую мурзилку, но не спорит. Знает, что надо. Это меня здесь никто не тронет, а вот его еще за милую душу отмордуют. Так, бокальчик поближе, стаканчик тоже, ждем-с… Слух улавливает топот приближающихся шагов, и через мгновение рядом со мной усаживается Райн. Вальяжно так, сановито… Не, не дотягиваешь ты ни хрена, вышлепок сывороток. Кобура закрыта, даже если успею выдрать ствол и пристрелить паскуду, оружие все равно отберут. Да еще и под замок посадят. Смотрит в упор, ухмыляется самоуверенно.       — Выпьешь со мной, малышка? — слишком самонадеянно выдает Бредли.       — Твоя подбитая рожа мне весь аппетит портит, — честно отвечаю. Его ухмылка становится еще шире.       — Значит, ты дочь Сэма? Неожиданно, правда?       — Ага! — пожимаю плечиками. — А будешь ко мне доебываться, попрошу у папочки на день рождения твою голову. Не думаю, что он откажет мне в такой малости.       — Пользуешься своим положением? — а голос прям ровный, не дрогнул, сука, даже.       — Ты ведь не патрульный? — киваю на отличительные нашивки на его куртке. — Командир отряда? — Райн кивает, видимо, очень гордясь своим новым статусом, которого в Бесстрашии не смог достичь за четыре года. — М-да, нынче всякий сброд берут. На полигоне тоже командовал или за меня получил повышение?       — Меня твои подъебки не трогают, Эшка. Своё звание я заслужил…       — Эрудитскими сыворотками? — перебиваю я Бредли — Спорим, я тебя и так отпиздяшу? И мне для этого никаких разработок не понадобится, — весьма кривлю я душой, но равнодушно лицезреть его физиономию сил нет.       — Не нарывайся, маленькая, — запускает он свою шпильку. — Прекрасно знаешь, что Сэм запретил тебя трогать. Кстати, могла бы сказать спасибо за то, что я вытащил тебя из-под обстрела. Иначе бы не здесь сейчас выёбывалась, а лежала там фаршем, со всеми своими дружками.       — Запретил кому? Тебе? — уточняю я, проигнорировав его последнее заявление.       — Всем, — ведет плечом ублюдок, расплываясь в наглой ухмылочке. Ах, всем? Отлично. Значит, сейчас повеселимся, етит его налево!       — А мне вот он ничего не запрещал, — выдаю я лучшую улыбку, на какую только способна и, подхватив бокальчик, отовариваю эту сволочь прямо по макушке.       Хлобысь! Скопытился, но довольно быстро стал подниматься, и даже почти не пошатываясь. Охуеть, просто… У них и чердачки сывороткой укреплены, что ли? Тут же луплю еще раз, глаза у Райна закатываются, ноги подкашиваются и он вырубается как миленький. Мои охранники вырастают с двух сторон, и тишина. Полная. Не слышно, ни шепотка, ни звона стаканов, ничего. Все «Уебальники» сидят и смотрят на меня со своих мест. Ну же, кто следующий? Мне срочно нужно пошалить и привлечь папочкино внимание.       — Че вылупились, уебки? — вещаю самым нежным голосом, вертя в руках свое оружие. — Или у вас у всех крепкие качаны? Кому напиздячить вне очереди? Зассали, бляди, пра-а-ально, — церберы мои поглядывают на собравшихся в баре Вольников недовольно, предупреждающе лязгают затворами. Мля-я, как бы не скрутили раньше времени. Пожалуй, это даже забавно.       — Вот сучка мелкая, — раздается вяканье из правого угла. О, да. То, что надо!       Бокал летит в направлении голоса, мужик пригибается и снаряд входит в стену. Выковыриваю сбежавшую душонку из пяток. Глубокий вздох, понеслось! Живо запрыгиваю на стул, потом перемахиваю за стойку. Бармен со стоном: «Опять», заваливается на пол и прикрывает голову руками. Чего это он? А, похрен…       «Больно мне!» — сказало сердце.       «Тошно мне!» — добавила душа.       «Заткнулись все!» — вмешался разум, и наступила тишина…       «Все за мной!» — сказала задница и двинулась навстречу приключениям…       Руки с неимоверной скоростью подхватывают тару, и отправляют по живым мишеням. Вопли трехэтажной матершины, звук бьющихся бутылок и прочей посуды, попавшейся мне в ладони, наполняет все помещение. Изгои пытаются подобраться к стойке, кто-то выдергивает пистолет. Аха-ха… долбоебы.       — Огонь, блядь! — рявкаю я охране, пригибаясь.       Грохот двух калашей прорезают стены, аж стружка и щепки летят во все стороны. Напряжение уже переливается через край. Но я в диком бешенстве, в безумной ярости. Я чокнутая! Звуки перестрелки, крики, запах пороха, звон бьющегося стекла откидывают мое сознание назад, в прошлое. Ахающие взрывы по полигон, вылетающие стекла зданий, предсмертные крики людей. Ослепляющий гнев бьет в голову, и я просто хватаю все, что можно швырнуть, и метаю в проклятые бошки тварей. Я хочу убить их всех… всех…       Пара особо резвых мудаков схватили очередь в грудину, их отбросило отдачей. «Уебальники» сразу присмирели, и видимо, из природной осторожности, стали задом пятится из бара, не выпуская нас из поля зрения. Вот это пошалили… Охуеть, это же просто, нереально! Через пару секунд выстрелы окончательно стихают. Из моего укрытия меня выдергивает «Болик» и под прикрытием второго охранничка тащит к дверям. Я же еще не наигралась, вашу мать, а играть-то уже, особо и не с кем. Все ублюдки, которые не успели удрать, лежат мордами в пол, а некоторые уже не встанут никогда. Ну что ж, надеюсь, Сэм оценит и проявит хоть немножко эмоций… Вот теперь посмотрим, папочка, нужна ли тебе такая дочурка?

***

      Сижу, блин, в ячейке. Да, да! Именно в ячейке! Вашу ж мать! Сэм стоит с другой стороны решетки. Смотрит на меня очень хмуро и скривил недовольно губы. Ох ты ж Бля, какой строгий папаня! Ну ты еще за ремень схватись, ага… Раньше воспитывать надо было, теперь поздно. Сам виноват! Не, ну а чё он думал-то? Что я прыгну к нему на шею и завизжу: «Папка! Любимый! Я больше так не буду!» Не фиг баловать, ирода такого. Значит, сделал ребенка и смылся? Ну, я тебе устрою праздник! Видишь, какое может вырасти «Сокровище», без чуткого присмотра? Значит, другие меня воспитывали! Кормили, поили и одевали! Нервы себе трепали! Краснели перед соседями, за мои выходки! Страдали, а он, значит, на всё готовенькое? Ого! Аж желваки затрещали на скулах. Сложил на груди руки, прожигает взглядом и молчит. А чего это, кстати, он молчит?! Сам обыскался меня, ночей не спал, все пятки стоптал, и сейчас молчит? Головой сокрушенно качает, тяжело вздыхает, словно кросс пробежал…       — Эшли, выходи оттуда. Моя дочь не должна жить в ячейке.       — Нет!       — Что за детский сад? Что за погром ты устроила в баре? Выходи, Эшли, ты же не арестована.       — Разве? — приподнимаю я бровки, надув губешки. — А ощущаю себя именно пленницей. А «Лелик» и «Болик» тогда для чего ко мне приставлены? — ткнула я пальцем на пристроившихся за его спиной дегенератов с отсутствующими взглядами. — От меня люди шарахаются, пугаясь их. И вообще, я их тоже боюсь! Они за мной, разве что, только в туалет не ходят. Ты из меня мало того что затворницу сделал, сам со мной не общаешься, да и другим не позволяешь. Я со скуки тут помру! Ты этого хочешь?       — Это ради твоей безопасности. И как оказалось, охрана приставлена к тебе не зря. Зачем ты затеяла драку, довела до перестрелки? Это могло плохо кончиться. Ведешь себя как ребенок, ты слишком безрассудна и остра на язык, — знаю, поганый он у меня. Хе-хе! — В конце концов, тут много солдат, мало ли, что им взбредет в голову… — возмущается папаша.       Чего-чего? Вот, значит, как? А что же ты им чего-нибудь не вколол особенного, чтобы неповадно было?       — Я Бесстрашная! Ты не забыл об этом? Я сама могу за себя постоять! Меня этому учили, между прочим. Дай мне лучше один пистолет, чем двух этих церберов!       — Нет! — сказал, как отрезал. Да я и не сомневалась. — Ты мой единственный ребенок, я не могу тобой так рисковать! Выходи! — Да неужели…       Сижу дальше, демонстративно надувшись. Покопавшись в карманах, выуживаю сигарету, прикусываю зубами…       — Эшли! Не кури, пожалуйста! — мужчина дергает на себя решетку, но я уже намертво вцепилась в нее с другой стороны и тяну на себя. И так продолжается несколько секунд.       Блин, во идиотизм-то… Там диспетчеры, наверное, уссываются. Не дай боже кому-нибудь увидеть эту запись. Сигарета падает, я тихо матерюсь, и папаня отходит на шаг назад.       — А зачем ты мне вход в тренажерный зал перекрыл? Я хочу вернуться к тренировкам. Здесь же есть инструкторы? — снова начинаю приставать со своими претензиями. — Я не хочу потерять форму. И в тир меня пусти!       — Тебе нельзя еще тренироваться. Доктор Тоунс запретил. Послушай, я знаю, что тебе многое пришлось пережить. Но ты со всем смогла справиться. И я ни в чем не хочу тебя ограничивать, но дочь, ты еще не окрепла. Давай так, я подыщу для тебя какое-нибудь достойное, спокойное занятие, чтобы тебе не было скучно. Хорошо? — принимается уговаривать родитель свое беспокойное чадо. — Может, в оранжерее тебе понравится?       — Ла-а-адно, — я чуть не хлопаю в ладошки от радости, что появилась возможность сунуть куда-нибудь свой любопытный нос. — И телохранителей своих убери.       — Нет! — безапелляционно отвечает папаша.       — Да! Ну па… Сэм, — топаю я ногами, словно капризуля, хлюпаю носом и пускаю слезы ручьями.       — Эшли, успокойся! Прекрати истерику! Тебе нельзя нервничать, с твоим сотрясением мозга, — строго выдает мне Коутс. Ага! Щаз прям! Да я еще даже и не начинала. Когда это я была паинькой?       Сэм смотрит серьезно, но глаза у него с яблоко. Кажется проняло, бли-и-ин, ну же… Не, маловато будет. Вскакиваю с койки, как в попец ужаленная и начинаю носиться кругами по ячейке, жалобно подвывая в голос. Побегав по камере минут пять, я выдыхаюсь. Голова идет кругом и раскалывается, во рту пересохло, а желудок просится наружу. Слегка покачнувшись, хватаюсь за стенку и выдаю мученический стон.       — Ты в порядке? Голова закружилась? Может, лучше в клинику, пусть доктор тебя осмотрит? — подлетает ко мне папочка, придерживая под локоток. И чего это он такой заботливый? Другой бы уже не только орал за мои выкрутасы, а этот прям сахарный. Что же он все-таки затевает?       — Ну уж нет! Только не к Тоунсу. Он захочет выкачать из меня литр крови на свои обследования. Со мной все отлично! Так ты уберешь от меня «Лёлика» и «Болика»? — сиротливо тяну я, делая самые грустные глазки и несчастную мурзилку. А Сэм, кажется, с трудом сдерживается, чтобы меня тут не оставить куковать в заперти. — Пусть сопровождают меня в местах, где собираются «Вольники». — решюсь я на компромисс, чувствуя, что уже перегибаю палку. — Но в жилых помещениях я не нуждаюсь в надсмотре. Или я тут все-таки под арестом?       — Хорошо! — соглашается, ети его мать, этот всея лидерства. — Охрана сопровождает тебя по всей фракции, кроме нашего корпуса. Но ты будешь вести себя благоразумно.       — Обеща-а-аю! — ню-ню, держи кармашек шире. Интересно, а с чего Сэм такой покладистый? И с какой стати его так беспокоит моё здоровье? — Так что за оранжерея и когда ты мне ее покажешь? — тут же вцепляюсь я в возможность подглядеть, выходя из ячейки.       — Идем, я отведу тебя туда, — выдыхает папаня, и мы, окруженные четырьмя охранниками, отправляемся к лифтам.       В лабораторном корпусе, на первом этаже, мы проходим через металлоискатели, приходится демонстрировать охране проколотый язык, блин, и идем через несколько дверей, открываемых магнитными ключами. Еще пара коридоров, и я слегка зависаю в ступоре. Вот это оранжерея… Охрана остается снаружи. Мы входим сквозь стеклянные раздвижные двери в металлоконструкциях, проходя в середину огромного помещения, высотой в пару этажей. На верхнем ярусе простилаются мостки, вот только не одной лестницы, ведущей туда я не вижу. Повсюду кадки с растениями. Да это же… Калея закатечичи. И малая гавайская древовидная роза… Какой-то шалфей. Еще по школе помню. Несколько бассейнов с голубыми лотосами, через которые перекинуты решетчатые мостки. Где в данный момент копается один Эрудит, с помощью робота — лапы. Мля, да это целая лаборатория! Каменные колонны окружают высокие, водяные колбы, с незнакомой мне растительностью. Одна часть пространства, полностью заставлена кактусами. На их верхушках располагаются несколько бутонов без иголок, слегка напоминающие гриб. Другая зона застелена, словно ковром. Это Ипомея небесно-голубая.       Лампы, светильники, таблицы данных, куча датчиков и схем. Множество передвижных стеллажей, усыпанных маленькими горшками с травой. Небольшой решетчатый люк в стене, вентиляция. Повсюду мониторы на тонких стойках. Трубы из нержавейки, уходящие в потолок, куча светодиодных проводов и шлангов. Но все организованно и аккуратно. В углу глоубоксы и стеллажи с эфедрой, мандрагорой. А на хрена им такие растения? Корни, плоды и семена мандрагоры содержат психоактивные алкалоиды: атропин, гиосциамин, мандрагорин, скополамин, а от них возможна потеря памяти, а также необратимые нарушения функции мозга — потеря речи, мышления, полная дезориентация, а также нарушение психомоторной координации, галлюцинации. Ох ты ж блядь! И беладонна есть. Глауциум жёлтый, то бишь мак. И ёбт вашу-то мать! Каннабис! Ну пиздец просто! Я не биолог, и далеко не ботаник, даже рядом с ними не стояла, но вот, года три назад, Эрудиция организовывала в Дружелюбии несколько оранжерей. Правда, Джоанна быстро дала им отворот поворот, так как большинство растений имели наркотическое содержание. Ну, блин, давай, напряги извилины и вспоминай, чему тебя вообще в школе учили. Дура. Многие алкалоиды являются сильными психоактивными веществами. Препараты растений, содержащих алкалоиды, их экстракты, а позже и чистые препараты алкалоидов используются в качестве стимулирующего или наркотического средства. Кокаин и катинон являются стимуляторами центральной нервной системы. Мескалин и многие индольные алкалоиды (такие как псилоцибин, диметилтриптамин, ибогаин) обладают галлюциногенным эффектом. Морфин и кодеин — сильные наркотические обезболивающие. А психоактивное вещество, естественного или искусственного происхождения, влияет на функционирование центральной нервной системы, приводя к изменению психического состояния, вплоть до изменённого состояния сознания. Эти изменения могут носить как положительный так и отрицательный характер. И могут угнетать или стимулировать передачу нервного возбуждения в различных отделах нервной системы, понижать или повышать чувствительность нервных окончаний в периферических нервах, воздействовать на разные типы рецепторов синапсов. Вот тебе и сырьё для сывороток. Вот тебе и контроль за сознанием человека. Сука, сука, сука. Кровь выколачивает в висках, сердце ухищренно изворачивается в кульбите, ухает и толкается где-то в ребрах. О да, кажется, это все как-то связанно с сывороткой неуязвимости. Я просто обязана здесь задержаться и поразнюхивать!       Рабочие зоны, шкафы для хранения мешков с землей, удобрений, рабочего инвентаря и др. Стойки — распорки от пола до потолка, полностью увешаны длинными стеблями. Похожие, на травянистые лианы. Листья супротивные или ложномутовчатые, с крупными прилистниками. Осторожно заглядываю в таблицу данных, растение относится к семейству — мареновых. Особенно богатых алкалоидами. Блядь! Отсюда, возможно, и ощущение прилива энергии, усиление умственной активности у «Уебалников», удлинение периода бодрствования, повышение физической выносливости. Раздражительность, агрессивное поведение. Черт! Черт! Черт! Просто необходимо здесь все хоть чуть-чуть изучить, нужно поподробнее узнать о неизвестных мне растениях. Держи себя в руках, твоего папаню за ногу, не подавай вида о своих догадках.       Продолжаем экскурсию. Все сделано из металла, пластика и стекла. Зоны разделены располосованными шторками из поливинилхлорида. Сосуды, с видимо экспериментальными растениями, из которых делают вытяжки для новых сывороток и опытов. Это очень интересно. Водяные калориферы, воздуховоды, блок управления для воздушного отопления. Накопительные баки для системы полива. Во бля, даже аэроподъемник есть, ну нихуя себе! Полностью автоматические системы досветки, отопления, вентиляции, увлажнение воздуха. Эта оранжерея значительно отличается от тех, которые были в Дружелюбии. Такое ощущение, словно я нахожусь в операционной. Останавливаемся у кабинки с мониторами и компьютерами, пультом управления всей автоматизированной системы.       — Ну как, впечатляет? — поинтересовался Сэм, глядя на мой раскрывшийся в изумлении рот.       — Еще как впечатляет. Я, кстати, умею обращаться с некоторыми такими растениями, — начинаю себя расхваливать, чтобы меня немедленно сюда приставили шпионить. — На входе, я заметила несколько хищных видов полифилетической группы. Мне было бы интересно в них покопаться.       — Хм, откуда тебе известны такие виды? — подозрительно протянул Сэм. Ух ты ж, ну бли-и-ин, подозревает уже.       — Ты не забыл, где я выросла? — вот тебе, прям серпом по яйцам. — В Дружелюбии. В фракции, где занимаются животноводством и выращиванием новых сортов овощей и фруктов. Библиотеки, кстати, там тоже имеются. А Ботанике, там уделяется достаточно много времени. — Мужчина не проявляет никаких эмоций на мой монолог. Фу-у-ух, вроде отбрехалась.       — Хорошо. Если тебе здесь нравится, Эшли, можешь тут поработать. Оглядись немного и можешь завтра приступать. Извини, но мне нужно идти. У меня еще куча дел, — возвещает долбанный всея лидерства, порываясь бросить тут ребенка одного. Да и вали, а не, погоди, я с тобой попрусь. Нужно же мне узнать, где ты постоянно шляешься.       — А мне с тобой можно? — невинно прошу я папочку, глядя жалобными глазками. — Хочу посмотреть, где ты работаешь. Или это так секретно? — обижаюсь я.       — Нет, дочь! Тебе нельзя в город! Там слишком опасно! Можешь остаться в оранжерее до ужина и все рассмотреть. А мне пора, — отрезают заботливый родитель, разверачивается и уходит. Во балабол-то. Ага, в город он намылился, как же! Врет и не краснеет. Хоть бы ботиночки пачкал, делая вид, что с улицы приходит. Ну-ну, погоди, я найду способ избавиться от своих надзирателей и прослежу еще за тобой.       До вечера сижу в оранжерее, изучая таблицы данных растений и их свойства. Но вот чего-то не вяжется, этого не достаточно, чтобы изготовить такую сыворотку. Должно быть еще что-то, и жопой чувствую, что это имеет ко мне, самое, что ни есть отношение. Не зря папочка меня искал. Вот только что? Что во мне есть такого особенного? Научилась управлять аэроподъемником, забралась на верхний ярус и… чуть не взвыла от счастья. Там есть запасная дверка, откуда можно незаметно выбраться в подсобные помещения и коридоры фракции. В конце концов, есть вентиляционная шахта, да. А охрана будет думать, что я копаюсь в саженцах. Бли-и-ин, прелестно… Надо найти способ обмануть камеры и уже потом идти разнюхивать. Так, а где Гиль, пусть займется видеонаблюдением.

***

      Из сна меня снова выскребывает кошмаром, словно со дна озера. Дьявольское содрогание земли и уханье фантомных взрывов, до сих пор отдаются в ушах обманчивой, хитросплетенной и не правдивой мелодией. На мгновение, застилая реальность, перед глазами мелькают огненные шары, врассыпную разлетающиеся над полигоном, под ночным небом, окрашивая темноту яркими вспышками. Такими обжигающими, что кажется я ощущаю, как этот жар облизывает мою кожу своими языками пламени… Нужно пройтись, успокоится. Выхожу из комнаты и снова застываю у окна, вертя между пальцев сигарету.       Коридор полностью утопает в предрассветном мраке, освещаясь лишь тусклым светом электрической лампы, оттеняя свои причудливые, пугающие тени по углам. Дергаю на себя узкую раму, не поддается. Сэм и ее законопатил, думает, что я выпрыгну с шестого этажа? Мне нужен свежий воздух, хотя и он совсем не поможет успокоится, ничего не помогает, ну мне нужно постараться взять себя в руки. Вдох, выдох, на страшные видения не способны расползаться в воздухе, унося с собой печаль и отчаяние.       Нужно пойти к себе и попытаться поспать. Я знаю, что мне это не удастся, но надо попробовать. Как только я закрою глаза, снова придет мой кошмар, захватит в свои когтистые лапы и будет рвать мои останки души, он всегда так делает, всегда. И сегодня придет, он не успокоится, пока окончательно меня не изведет.       Гулкий звук приближающихся шагов заставляет пальцы сильнее сжимать белый фильтр, нервно крутить и мять его подушечками, закусывая губы. Кажется, что сердце ухает куда-то в желудок и начинает скакать кульбитами. Это невозможно терпеть, внутри меня набухает некое осознание и вот-вот лопнет, затопляя своей обреченностью. Меня словно разрывает, разбивает вдребезги. А шаги все приближаются, уверенные, размашистые, я до сих пор их помню. Черт! Этого просто не может быть… Нет! Это воплощенное наваждение… Так же не бывает? Но память навязчиво воспроизводит этот знакомый звук в голове. Я никогда не путала его, я точно знаю, идущего по коридору человека. Откуда он здесь? Зачем пришёл? За мной, или чтобы полюбоваться, как я корчусь от отчаяния и боли? Чего ему надо? Ведь он бросил меня, в очередной раз. Вот сейчас подойдет, а потом окажется, что он опять меня… предал. Да за что мне все это, Господи? И как я должна буду дальше жить, если вообще смогу. Утыкаюсь лбом в прохладное стекло, голова раскалывается от недомогания. Плохо мне, просто невыносимо больно и страшно. Пальцы сильнее мнут сигарету, а он приближается, спиной чувствую его взгляд.       — Эшли… — в груди скручивается колючий комок.       — Не смей подходить, — говорю тихо, но знаю, он услышит. — У меня только-только стало немножко получаться жить без тебя. Я почти научилась дышать без тебя, не чувствовать твоего сердцебиения… — голос срывается, соль немедленно покрывает щеки горячей влагой. Меня трясет, просто отчаянно колотит. — Ты полностью меня искалечил. Сломал. Ты меня… убил. Превратил в кусок жалкой, растерзанной плоти, безжалостно растоптанной грязными подошвами. Ты чудовище. Я даже не знаю: человек ли я, или пустая оболочка, старающаяся убедить себя, что еще нужно жить… — за спиной слышен только глубокий вдох, но глаза прожигают мой затылок слишком ощутимо. — Прошу тебя, не подходи. Ты вернулся. Да, ты нужен нам. Но если прикоснешься ко мне, то я, клянусь, пущу себе пулю в голову.       — Эшли. Я обещаю, я не буду тебя трогать. Но я прошу, пожалуйста, посмотри на меня. Если ты ничего не увидишь, значит, так тому и быть. Я больше никогда не подойду и не потревожу тебя. Но если ты посмотришь на меня, и у тебя хотя бы зародится сомнение, в том что я чудовище… Пожалуйста, Эшли. Вдруг другого шанса уже не будет?       Голос мягкий, с той самой забытой чарующей хрипотцой. Он призывно тянет, просто неосознанно манит повернуться, оказисто принуждает. Вот только тело продолжает свое упертое сопротивление, стараясь не поддаться призрачной иллюзии зародившегося, в самом дальнем уголке раскуроченной души, малюсенького огонька надежды. Дыхание перехватывает от его близости, пальцы сильнее стискивают сигарету, переломав пополам хрупкую палочку. Ресницы зашторивают мокрые глаза. Сжав кулаки, все же решаюсь, на последнюю попытку в своей жизни на возможность веры. Мышцы не подчиняются, совсем, словно задубели и превратились в каленную резину. Упершись ладошками в каменный подоконник, резко разворачиваюсь к нему, он слишком близко, не позволительно близко… Как же страшно посмотреть в его глаза, непреодолимо тяжело. Помещение обволокло пеленой полумрака и мне нужно сделать шаг, чтобы увидеть то, чего я не придумано опасаюсь больше всего. Воздух густой, как болотная топь, дышать трудно. Грудь сдавливает, будто толщей подземных вод. Вдох — выдох, еще вдох, резкий выдох и я делаю шаг вперед, заглядывая в его глаза…       Сердце разгоняет кипяток по заледеневшей крови, громко перестукивая часовой стрелкой. А потом так оглушительно бабахает, что кажется, его могут услышать даже на небесах. Его глаза яркие, без прежней леденющей, до острых мурашек стали. Таких острых, режущих, как легендарный, мистический меч Мурамаса. Они заполнены чем-то неизведанным, несказанно сказочным. До краев залиты плавящимся источником серебра, что можно просто утонуть в закрутившейся там воронке, радужка сияет, оттеняясь серым гранитом. Черные, блестящие пропасти расширенных зрачков, в одно мгновение закрывают маленькие дымчатые крапинки, заволакивая внимательный взор. Я чувствую, что меня затягивает в эту поразительную бездну с искорками нежности, до самой бездонной глубины. Уносит в раскрывшуюся вселенную, рассыпавшуюся на осколочки звезд подлунную. Горящее пламя там скачет языками пожара, рассыпая горстями тайную ласку. Я делаю еще один шаг, он совсем близко, что кожей ощущаю его рваное дыхание… мир вокруг раскачивается, заворачивается круговоротом затмивших эмоций, слух закладывает низким гулом и треском помех. Тело становится ватным, ноги подкашиваются и я медленно оседаю, проваливаюсь в темную патоку беспамятства. Сильные руки подхватывают, удерживают. Они прижимают к широкой груди, где шумно толкается сердце… плотная пелена мглы сгущается, затуманивает темнотой.