Спираль

— Какой она была? — Кто? — Прежняя Афина. Та, что приходила двести пятьдесят лет назад. Крест молчит и расставляет книги на полке. После того, как тот немец со смешной фамилией изобрёл печать, старый Святой Водолея увлёкся коллекционированием книг. Афина подозревает, что это не первое и не последнее его увлечение за долгие годы жизни. У Креста вредный, желчный характер, и она с удовольствием спросила бы кого угодно другого, но никого нет. Никто больше не застал те тёмные, мрачные времена, никто не помнит, какой была та Афина... она? Афина не может в этом разобраться. — Тогда времена были суровые, — говорит Крест. — И она была сильная. И справедливая. Но мы все её любили... Он, словно задумавшись о чём-то, поправляет книги на полке. — Когда-нибудь библиотека Водолея станет самой обширной в Святилище. — А она вас любила? — спрашивает Афина. Крест молчит. — Она любила нас всех одинаково, никого не выделяя, — наконец произносит он. Афина тихо вздыхает. Ей никак не удаётся любить всех одинаково, никого не выделяя. Каждую ночь, ложась спать, каждое утро, просыпаясь, она, словно молитву, повторяет себе: "Я Афина. Я справедлива. Я должна оберегать человечество и своих Святых, должна любить их всех одинаково, и тогда они будут оберегать меня". Когда она видит Хакурея, эта молитва забывается, это убеждение рассыпается, словно статуя из песка, исчезает, как принятая богом на Алтаре жертва. Афина не может любить всех, как его, потому что все остальные — не он. Даже Сейдж — не он, хоть у них и одно на двоих лицо, одна на двоих золотая материя и судьба тоже одна на двоих. Но только не она, не Афина. А Сейдж всё видит. Конечно, он же знает брата дольше всех, знал ещё до рождения, он видит разницу в улыбках Хакурея, обращённых к друзьям и к ней. Афина знает, что Сейдж боится их любви, потому что верит в долги — свои у каждого. Долг Святого — служить Афине, ставя её превыше всех, но ни на миг не забывая о том, что она — богиня, и никогда не встанет рядом с людьми. Долг Афины — любить всех своих Святых одинаково, никого не выделяя. Иногда Афине хочется подойти к Сейджу, погладить его по серебристым волосам, как она гладит его брата, и сказать, чтобы он не боялся. Сказать, что она богиня — но и человек тоже. Она не была рождена, она сошла к своей статуе, как многие воплощения Афины до неё, но она пришла в теле девушки. Обыкновенной девушки, не сильнее и не лучше других. И пусть она защитница справедливости и хранительница всего человечества, собственные чувства ей неподвластны. Да Афина и не знает, хочет ли она от них отказаться, даже если бы могла. — Я — словно вселенский привратник, — говорит она. Его голова — на её коленях, её пальцы перебирают его волосы, прямые серебристые пряди, похожие на лунные лучи. Хакурей всегда носит волосы собранными на затылке, он говорит, что это привычка с детства, самый простой способ сделать так, чтобы их с Сейджем наконец-то перестали путать. Сейчас у них есть куда более весомое различие — их материи, золотая у одного и серебряная у другого, — но привычка осталась. И всё равно Афине нравится распускать его волосы. Она знает, что не перепутает Хакурея ни с кем, даже с его близнецом. — Что вы говорите? — Я привратник, — повторяет она. — Я словно стою на страже двери в новый справедливый мир и пытаюсь не пропустить сквозь неё никакое зло. А оно ломится и ломится, и даже если сломается дверь, мне всё равно придётся стоять... Хакурей встаёт, сбрасывая её руки и сам её обнимает. Афина опускает голову ему на плечо, думая о том, что это и есть счастье. Что есть человек, в чьих объятиях всесильная Афина ощущает себя защищённой. — Не сломается, — говорит Хакурей. — Мы — замки и засовы на вашей двери. Мы все, от старика Креста до того мальчишки, который вчера получил материю Пегаса. Пока мы заперты — никакое зло не прорвётся в ваш прекрасный мир. Афина не знает, как выразить ему все свои любовь и благодарность за эти слова, поэтому просто целует, чтобы ничего не говорить. Очень скоро она убеждается в том, что есть зло, перед которым бессильны любые замки и засовы. Перед лицом Аида выцветает всё — старые запреты, слова о долге и даже осознание себя. Афина больше не чувствует себя Афиной, она так слаба, так беспомощна перед кошмаром, который несут владыка Преисподней и его слуги, что ей иногда просто кажется, что во всём этом где-то есть ошибка, что никакая она не Афина, а просто жалкая девчонка, подброшенная в Святилище какой-то бродяжкой и шутки ради перенесённая кем-то к статуе... Она не может быть богиней. Настоящая богиня, конечно, вышла бы на бой с Аидом и победила его — не зря ведь все говорят, что она сильнее. И каждый раз такие слова ранят больнее, чем нож в сердце. Днём она хоронит своих Святых, одного за другим опускает в могилы павших в этой бессмысленной войне и снова чувствует себя виноватой. Не потому ли они гибнут, что она любит их недостаточно? Или всё правильно, и она действительно не должна быть здесь, не должна быть Афиной? Ночью, когда Хакурей целует её грудь и раздвигает бедра, ей хочется, чтобы так и оказалось. Ей стыдно за такие мысли, стыдно, что она готова променять мир и справедливость на жизнь рядом с ним, но прогнать их Афина не может. Как не может и воплотить: поэтому всё, что она делает — старается уберечь его в этой войне. Тогда, возможно, когда-нибудь... Но сам Хакурей, очевидно, не разделяет такого стремления. Воюя с армией Аида, старый Водолей Крест отчаянно сквернословит, мешая привычные греческие ругательства со словами языка, которого Афина не знает, и громогласно обещает "ещё на двести пятьдесят лет пережить всех этих молокососов". Поэтому когда однажды он возвращается из боя молча, это пугает Афину куда сильнее, чем его привычные тирады. Крест несёт на руках тяжело раненного Сейджа. Белое, потерявшее все краски лицо выглядит ещё страшнее рядом с ярким золотом материи, спутавшиеся серебристые волосы — в грязи, а позади Креста остаётся дорожка из частых алых капель. Его белый плащ тоже в крови, а плаща Сейджа нету вовсе — он порван на повязки, без которых Крест наверняка не донёс бы его до Афины живым. — Что случилось? — спрашивает она, когда Крест кладёт Сейджа на землю перед ней. — Я не знаю, — отвечает он. — Он действовал так безрассудно... он уничтожил пятерых Спектров, среди них — Судию, Виверна Радамантиса, но он лез на рожон! Он не должен был так себя вести, я вообще не знаю, что на него нашло, это же Сейдж, он всегда был осторожен! Тогда почему... Афина всматривается в обескровленное, перекошенное гримасой боли лицо, переводит взгляд на руки, а потом её колени подламываются, и даже уцепившись за Нику, никак не удаётся устоять на ногах. Афина падает на землю, пачкая платье в грязи, но рядом с открывшейся перед ней бездной чистота платья не имеет вовсе никакого значения. — Потому что... это не Сейдж... Крест замолкает. Афина не рассказывает ему о том, что поменявшиеся местами близнецы могут обмануть кого угодно, кроме влюблённой женщины, подмечающей такие мелкие детали внешности любовника, которые не может скопировать даже природа. Она вообще ничего не говорит, просто прикасается к лицу Хакурея, надеясь, что он почувствует, что она рядом. — Зачем вы поменялись материями?! — спрашивает она, и, как бы ни пыталась сдержаться, начинает плакать. Его веки вздрагивают и приподнимаются, взгляд помутневших глаз останавливается на её лице. Кажется, Хакурею тяжело даже смотреть. — Госпожа Афина... — еле слышно произносит он. — Вы... бережёте меня... но кто... кроме меня... спасёт... моего брата? Афина молчит, и у неё такое ощущение, что она смотрит в бездну. Что это она виновата во всём, что если бы не её слабость, не её сомнения — ничего этого не случилось бы. Она победила бы Аида, как все Афины до неё, и Хакурею не пришлось бы спасать своего брата, умирая вместо него. Она начинает понимать, почему должна любить всех — потому что только она может всех спасти. И если бы только она смогла... Афина притрагивается пальцами к белому лицу. Её голос дрожит. — Ты не умрёшь. Я защищу и тебя, и Сейджа, и всех, оставшихся в живых. Я — Афина, и я люблю тебя. — Я в этом борделе не участвую, — хмуро произносит Крест, разворачивается и уходит. — Я люблю всех своих Святых, — говорит Афина ему в спину и встаёт. Теперь она знает, что должна сделать. Их остаётся горстка, выживает всего ничего. Все израненные, искалеченные, ослабевшие — но Афина знает, что это почти победа. Ведь рядом с Аидом не остаётся никого. Теперь Владыка Преисподней может надеяться только на себя, теперь ему не за кем прятаться, и когда случится последний бой, Афина знает — это будет трудно, но она сможет его победить. Каждую ночь она вспоминает всех оставшихся — всех, кого любит, всех, кого должна уберечь — и чувствует, как это наполняет её решимостью. В одну из таких ночей Хакурей приходит к ней. Его раны зажили, оставив только грубые шрамы, и каждый раз, глядя на них, Афина думает, что готова на всё, чтобы тот кошмар — с Крестом, кладущим его безвольное тело на землю перед ней — никогда не повторился. — Госпожа Афина, — говорит он, опускаясь на одно колено. — Мы все готовы к последнему бою. Мы победим Аида. Афине хочется его поцеловать. Хочется лечь с ним в постель, прикоснуться к его телу, ощутить его. Но она знает, что сейчас не время. Вот выцарапают они победу, спасутся — и тогда... А сейчас Афина говорит: — Приведи Сейджа, пожалуйста. Я должна дать вам обоим... кое-что. Хакурей смотрит ей в глаза, а затем поднимается и выходит. Афина не знает, что он вычитал в её взгляде — может, надежду, может, мрачную решимость или стремление выстоять перед неотвратимым, — но понимает: сейчас он вернётся с братом. Афина берёт уже лежащий наготове золотой кинжал и, сцепив зубы, рассекает кожу на левой ладони. А потом всё идёт прахом. Они уже побеждают. Они уже освобождают этого мальчика, почти ребёнка, от власти Аида, они уже готовы торжествовать — как всё разрушается с той же лёгкостью, с которой разрушалось всю войну. И надежда, ярким лучом воссиявшая в небесах над Святилищем, сменяется двумя звёздами проклятия. ...в конце концов, кто из них мог знать, что у Аида есть такие могущественные союзники?.. Афина уже понимает, что всё напрасно. Что никогда ей не жить, как обычной девушке, никогда не любить Хакурея, никогда не иметь счастливого будущего среди людей. Её будущее — сон и смерть, и в глубине её души та Афина, которая всегда хотела быть просто человеком, рыдает и воет, как зверь, уже зная, что всё бессмысленно. Афина сцепляет зубы и крепче сжимает Нику. Что ж, если это — её судьба, она примет её с честью. Стоя в начале дороги богов, Афина уже знает, что конца — для неё — не будет. Разве что через двести пятьдесят лет, она, переродившись в новой девочке, встретит постаревшего, но всё ещё живого благодаря её крови Хакурея, но не узнает его... И всё её счастье останется лишь в его памяти. Стоя в начале дороги богов, Афина вдруг понимает, что Сейдж был прав, и долги всегда приходится отдавать, а если не отдашь — судьба забёрет их силой. Делая шаг, Афина боится одного — обернуться и увидеть его в последний раз.