Спираль

Саша сидит между стеллажами, прижавшись щекой к тёплым гладким обложкам. Библиотека Водолея — самая обширная в Святилище, тут собраны сотни, если не тысячи книг, и спрятаться тут ничего не стоит. Спрятаться и послушать. — Ты идиот? — шипит Дегель. Он редко выходит из себя, а когда всё же раздражается, можно не сомневаться — его довёл лучший друг. Раздаётся глухой удар. Это Кардиа что-то пнул, понимает Саша. — Слушай, не лезь, а? — раздражённо произносит он. — Ну не твоё же дело! — Будет моё, когда Сизиф вас поймает, — отвечает Дегель. — Серьёзно, прекрати. Ты вообще понимаешь, на какой кусок рот разинул? Это Афина, дурак. Афина, не какая-нибудь простая девчонка! — Она сама потянула меня за плащ тогда, — глухо говорит Кардиа. — Если ты вмешаешься, считай, что друга у тебя больше нет. Саша сжимает в пальцах ткань подола. Она не хотела этого никогда, и сейчас не хочет, чтобы они ругались из-за неё. Кому, как не ей, лучше всего знать, насколько важен и дорог Дегель для Кардиа? И если они из-за неё перестанут дружить... "Я должна была влюбиться в Тенму", — думает Саша и зажимает себе рот, чтобы не хихикнуть истерически, выдав себя. — Друга у меня не будет, если я не вмешаюсь! — почти кричит Дегель, но резко замолкает и продолжает уже спокойнее: — Я просил совета у господина Хакурея. — Ты что, совсем?! А если он брату расскажет?! — Не расскажет, да и имени твоего я не называл. Просто сказал, что узнал случайно, что один из святых полюбил Афину... как мужчина, не как её воин. Господин Хакурей сказал... Дегель замолкает. — Ну? — в голосе Кардиа горячечное любопытство. — Что сказал-то? — "Передай этому одному из святых, что ничего хорошего из этого никогда не выходит". Повисает тишина. Саша задерживает дыхание. — Что для меня слова выжившего из ума старика?! — наконец взрывается Кардиа, и Саша понимает, что он задет. Что слова господина Хакурея, переданные Дегелем, по-настоящему уязвили его, но не понимает, почему. — Ты... неумное... членистоногое! Хоть бы раз послушал мудрого совета! — шипит в ответ Дегель, и они опять замолкают — видимо, подбирают выражения пообиднее. Саша не хочет слушать дальше и поэтому закрывает ладонями уши. Больше всего она боится, что из-за неё Кардиа рассорится с Дегелем. Этот страх поселился в ней давно, в те страшные дни, когда Дегель сражался со своим учителем, Водолеем Крестом, а Кардиа умирал в Святилище. Тогда она не сомневалась, что он умрёт, что этот жар, сжигающий его сердце, разойдётся по всему телу и не оставит от него ничего. Она тогда сидела рядом с его постелью, гладила его по голове, плакала и желала одного — чтобы скорее вернулся Дегель, чтобы спас его, чтобы ей не пришлось хоронить Кардиа так скоро, почти не успев пожить рядом с ним... Это было задолго до того, как Кардиа однажды поймал её на прогулке, завёл в какие-то пустующие — не с последней ли Священной Войны? — развалины и поцеловал так же решительно, как делал всё. И даже задолго до того, как она однажды пришла в храм Скорпиона, чтобы попросить его повторить ту прогулку в кабак, из которой началась их дружба. Кардиа тогда радостно устроил ей экскурсию по целой куче окрестных кабаков, и из этой новой прогулки началась их любовь. Те страшные дни были задолго до всего этого, но уже тогда Саша боялась представить, каково это — жить в мире, где его нет. Всё равно, что погас бы Антарес. Вроде всего одна звезда, всего один Святой — но как же пусто стало бы созвездие Скорпиона, какой же бессмысленной стала бы её жизнь... Тогда Дегель пришёл — израненный и полуослепший, положил руку на грудь Кардиа и исцелил его горящее сердце. Но эти дни навсегда поселили страх в сердце Саши. И сейчас она хочет открыть Дегелю глаза, доказать ему, что не всё так плохо, что в любви Афины и её Святого нет ничего страшного — только бы он не бросал своего друга. "Друга у меня не будет, если я не вмешаюсь..." Если Дегель оставит Кардиа, даже она, Саша, не сможет сделать ничего. Боль, уничтожающая его, сильнее желания Кардиа жить, сильнее его Космо и сильнее самой Афины. Саша хочет объяснить Дегелю, донести до него — но не знает, как. И не понимает, почему он так против, что знает такого, о чём они с Кардиа и не догадываются. Почему так запретна любовь. Саша знает, где нужно искать ответ, но не уверена, что хочет его услышать. Она не может сама добраться до Джамира, поэтому приходится ждать, пока господин Хакурей прибудет в Святилище. Благо наведывается он часто: здесь его брат и ученики, а там — лишь башня, мост и сломанные материи. Но ей ещё нужно набраться смелости. Он — брат самого понтифика, и пусть она — богиня Афина, рядом с этими близнецами она почему-то чувствует себя робкой девчонкой. Поэтому ей приходится основательно подготовиться, прежде чем однажды потянуть его за плащ. — Господин Хакурей... Саша осекается. Вспоминается, как вот точно так же взяла за плащ другого — и кого в нем обрела. — Да, госпожа Афина? — учтиво произносит он. Господин Хакурей всегда безупречно вежлив, она чувствует его уважение — так откуда это ощущение стеснения рядом с ним? Ей нелегко начать говорить, а он терпеливо ждёт. Наконец Саша находит нужные слова: — Я знаю, вы... разговаривали с Дегелем. Он спрашивал вашего совета насчёт... одного Святого, чьи чувства... — Я понял, госпожа Афина, — мягко прерывает её он. — Честно говоря, я так и подумал, что речь идёт о Скорпионе Кардиа. Простите меня, но даже до Джамира долетают слухи о том, что он уделяет вам больше внимания, чем любой другой Святой. И если вы пришли ко мне за советом, как и Дегель, мой совет будет тем же. Вы совершаете ошибку, из таких отношений никогда не выходит ничего хорошего. — Но почему?! Он не отвечает. Мягко высвобождает свой плащ из её пальцев — а она только сейчас замечает, что до сих пор сжимает ткань — и отступает на несколько шагов. — Господин Хакурей! Вам же двести пятьдесят лет! — она произносит это с благоговением, да и действительно ощущает его. В её годы кажется, что прожить двести пятьдесят лет — это почти что обрести бессмертие. — Вы наверняка опираетесь на свой опыт... на знания... А я глупая девчонка, и не понимаю, что страшного в том, что я люблю его! Так объясните мне! — Госпожа Афина, — произносит господин Хакурей. — При всём уважении, это не то, что я хотел бы... Она молчит и смотрит на него в упор, надеясь, что так он поймёт всю серьёзность её намерений. Что она не отступится, что вызнает, где именно лежит это проклятие — запрет Афине кого-то любить. — Давайте скажем так, — наконец отвечает господин Хакурей, теперь он говорит тише и как-то печальнее. — Я когда-то тоже был молод и... безрассуден, — он выбирает именно это слово, хотя Саша понимает, что он хотел сказать что-то другое. — Мне пришлось пережить страшную потерю, чтобы понять, что некоторые запретные вещи запретны вовсе не случайно. Хорошо бы вы с Кардиа вынесли этот урок меньшей ценой. — Но разве любовь — это плохо? — шепчет Саша. От его слов о страшной потере решимость покидает её. Она вдруг понимает, что если продолжит копать в этом направлении, может добраться до таких воспоминаний, пробуждению которых сама будет не рада. — Аид обладает удивительной способностью любую любовь превращать в проклятие, — сухо отвечает он. — Когда он придёт, кто-то из вас погибнет, и это будет не худший вариант. Годами ждать возвращения того, кто никогда не вернётся, держась на одной надежде, умирающей с каждым днём — вот это настоящий кошмар, и он может стать вашим будущим. Он отворачивается. Саша делает пару шагов и снова берёт его за плащ. — Господин Хакурей... — её голос прерывается. — Вы говорите о себе? О господине Сейдже? Об Афине? — Главное, чтобы я не говорил этого о вас или о Кардиа. Он снова высвобождается и уходит — не оборачиваясь, и Саше совсем не хочется идти за ним. Порой Кардиа ведёт себя как сущее дитя — вот, например, когда бросается яблочными огрызками, стараясь добросить их до храма Стрельца и чуть ли не Космо используя для этой благой миссии. В такие минуты Саше кажется, что он забывает и о своём долге Святого, и о сердце, и даже о ней ради капельки жизни и веселья. Она не против, она сидит на ступеньках его храма, смотрит, как он бросается огрызками, и размышляет. Как бы она ни старалась, вспомнить то, что случилось с ней, когда она приходила в мир раньше, никак не удаётся. Наверняка она была совсем другой девушкой, с другими мечтами и надеждами, но неужели она никого не любила? Или любила, но, как и сказал господин Хакурей, это закончилось трагедией? «Аид превращает любую любовь в проклятие…» Но ведь Аид придёт ещё не скоро! Почему она не может быть счастлива здесь и сейчас, не беспокоясь о призрачном будущем? Прямо сейчас — почему она не может просто любить Кардиа, не беспокоясь о том, что ей как Афине нельзя любить своего Святого? Кардиа бросает очередной огрызок, оборачивается к ней и машет рукой. Саша машет ему в ответ. Даже если всё так, у неё ещё есть время. Аиду нужно найти тело для перерождения, кроме того, не по расписанию же он приходит! Да и Спектры по одному уже много лет вылезают, они вполне могут вылезать ещё столько же безо всякого хозяина. Может быть, у неё есть годы. Может, даже десятилетия, она успеет прожить почти нормальную жизнь… Саша улыбается. Вот завтра Тенма получит, наконец, свою материю, она поздравит его, а потом позовёт Кардиа на прогулку. И будет проводить с ним всё оставшееся до неизбежности время... Всё равно, что говорил господин Хакурей. Кому-то не везёт, но она за своё счастье собирается бороться. Саша встаёт, подходит к Кардиа — он замирает с надкусанным яблоком в руке — и обнимает его, утыкаясь лицом между лопаток. — Обещай, что не умрёшь, когда придёт Аид, — шепчет она. — Обещаю. Аид возрождается. Нет, не так. Аид возрождается в теле её брата, Алона, и теперь пытается убить её саму, их друга детства Тенму и всех людей на Земле, нарисовав тот чудовищный Холст. Именно так, всё правильно, но Саша никак не может уложить это всё в голове. Проговаривает все эти факты, постоянно напоминает себе, но поверить в то, что это всё реально, что это не дурной сон, навеянный Гипносом, никак не может. Кардиа держит её за руку. Кардиа хочет убить Аида, наверное, больше, чем кто-либо ещё — не из мести, нет, а только чтобы вернуть ей и всем Святым нормальную жизнь. Кардиа — последнее, что остаётся у неё от этой нормальной жизни. Гибнут друзья, гибнут её Святые, один за другим приносят себя в жертву этой войне понтифик Сейдж и его брат Хакурей… а он остаётся, держа её за руку и задорно улыбаясь. "Я же обещал, что не умру…" Саше хочется верить, что так будет и дальше, но надежды всё меньше и меньше. Теряя друзей, каждый день оставаясь без кого-то такого значимого в её жизни, она начинает понимать, что именно пытался сказать ей господин Хакурей в тот день, когда она схватила его за плащ. Она начинает понимать, что в такой войне, как эта, Афина должна быть всегда готова пожертвовать и собой, и кем угодно ещё — а любовь несовместима с безжалостностью. Каково ей будет умереть, зная, что Тенма и Кардиа будут оплакивать её? Каково будет хоронить любого из них? Саша не успевает решить, что из этого страшнее — война решает это за неё. Саша молится за их жизни. Скорпион Кардиа и Водолей Дегель, ушедшие в Блуград за орихалком, если только молитва Афины может спасти их — пусть спасёт. Пусть опасности минуют их, пусть они вернутся в Святилище, выполнив свою миссию, и не встретятся там ни с Аидом, ни с кем-то из его слуг… Когда очень далеко на северо-востоке ощущается вспышка невероятно сильного Космо — божественного Космо — Саша всё ещё молится. Они сильные, они смогут, они одержат победу над всеми, кто встанет у них на пути… Саша готова отдать свою жизнь за то, чтобы они вернулись. Готова просить кого угодно, что угодно, силы, которые древнее и сильнее богини Афины, чтобы позволили ей спасти их, пусть даже самой дорогой ценой. Саша молится, без сна и отдыха, её мысли путаются, утрачивают чёткость, её тело перестаёт её слушаться, в ней остаётся только желание — сильное, как её Космо, и неистовое, как эта война. Саша молится о том, чтобы все её мечты не оказались напрасными. Когда полутьму храма разрезает вспышка яркого света, и в этом свете появляются две материи — огромный золотой скорпион и льющий воду человек — Саша не сразу осознает, что это значит. А осознав, просто падает, не в силах даже заплакать.