Спираль

Саори часто снятся кошмары. Ей снится смерть её деда, Митсумасы Кидо, давшего ей так многое и оставившего в тот момент, когда она так сильно в нём нуждалась. Ей снится смерть её верных воинов, бронзовых Святых — они так часто бывали на волосок от гибели, что все эти жуткие воспоминания наслаиваются друг на друга, являя во сне залитый кровью мир и невозможность помочь тем, кто отдал ради неё всё, что у них было. Ей снится собственная смерть — от стрелы, от воды, в вазе Аида. И только два воспоминания не приходят к ней во сны никогда — и именно их она больше всего на свете боится увидеть. Кровь Саги, заливающая навершие Ники, его глаза, из которых вместе с безумием уходит жизнь. И его лицо, когда она вкладывает в его руку золотой кинжал. Саори сильна духом и знает об этом. Саори не сожалеет ни о чём, ни об одном решении, принятом в качестве Афины. Саори никогда не стенает, не жалуется на судьбу и не просит от неё подарков. Но если бы могла — непременно попросила бы одного. Попросила бы избавить её от этой любви, вырвать её из своего сердца, развеять по ветру, как пыль. Саори никто не предупреждал об этом, никто не рассказывал ей страшных историй о том, что любовь Афины никогда не бывает счастливой — она сама поняла это. Сама дошла до этой мысли уже в свои юные годы. Но всё равно Саори думает, что без такого опыта она вполне могла бы обойтись. Она ненавидела его. Ненавидела искренне, пламенно, от всей души, она желала ему смерти в муках, многократно превышавших муки всех, чьи жизни он сломал, шагая по ним к вершинам власти. Саори знала, что должна быть смиренной и справедливой, должна быть доброй, как та Афина, которой её видят Сейя и другие мальчики, но эта ненависть была сильнее неё. Этот человек пытался убить её, когда она была ещё младенцем. Этот человек обманул и уничтожил её собственную армию, её Святых. Золотые Святые, её главные хранители, выступили против неё — лишь из-за него, его гнусных интриг и манипуляций. Если бы Саори могла, она бы удавила его собственными руками, или лучше — заколола золотым кинжалом, как он пытался заколоть её. Саори так ненавидела его, так желала ему смерти, что совершенно упустила тот момент, когда начала разделять его в своём сознании. Ведь их действительно было двое — Сага-Святой Близнецов и Сага-понтифик, Сага — благородный храбрец и Сага — жестокий безумец. И она, Саори, начала воспринимать их как разных людей. Сначала в сознании. Потом в сердце. Сначала ненависть. Потом… Сейчас Саори вспоминает все встречи с ним. По сути, они ведь виделись всего два раза, не считая того, первого, когда она мирно спала в колыбели, а он пытался её убить. Они виделись в Святилище, тогда, когда плакал шлем Близнецов, а Сейя и остальные бронзовые Святые чуть не погибли, пытаясь победить злого Сагу. Они виделись потом, когда на нем был чёрный доспех, а за его спиной стояли уже мёртвые Камю и Шура. Всего два раза, но этих двух раз ей хватило. Она могла бы полюбить Сейю. Милый паренёк, отважный, весёлый, готовый ради неё на всё, чем не идеальный мужчина? Она могла полюбить любого из них, выбрать по своему вкусу. Серьёзный Ширю? Отстранённый Хёга? Мягкий Шун? Волевой Икки? Любой из них был бы лучшей кандидатурой для любви-на-всю-жизнь. Каждый день Саори спрашивает себя, почему же она не влюбилась в кого-то из бронзовых Святых, а выбрала именно его, Сагу, человека, который многократно пытался уничтожить её, который разрушил всё, что принадлежало ей… …который умер, лишь бы не причинить ей вред. Который такими глазами смотрел на золотой кинжал в её руках, как будто этот кинжал уже вонзили в его сердце. Саори сильна духом и никогда не жалуется. Но порой ей кажется, что она готова отдать всё, лишь бы вернуть его к жизни, оставив за гранью его вторую половину. Однажды, в особенно плохой день, Саори просит Шуна зайти к ней. Она не знает, как начать нужный разговор, но Шун неожиданно помогает ей сам. Он радостно рассказывает, как они с братом восстанавливают разрушенное после нападения слуг Аида Святилище, и столь многократное упоминание этого имени позволяет ей напрямую спросить: — Скажи, Шун, у тебя сохранилась сила Аида? Он сразу отстраняется, захлопывается, словно прячась в раковину. Только что шёл весёлый, непринуждённый разговор — и тут уже воздух словно дрожит от холода. Но Саори всё равно, она должна знать ответ на свой вопрос. — Нет, — наконец, отвечает Шун. — Ни его силы, ни его знаний, ни его воспоминаний у меня нет. А почему вы спрашиваете, госпожа Саори? Она качает головой. Она не может сказать ему, что только у Аида есть сила снова дать ей то, чего она так хочет. Возможность посмотреть ему в глаза. Возможность сказать, что его — именно его, не его злого двойника — она ни в чём не винит. Что знает, что он всегда был ей верен, и хочет дать ему второй шанс, которого он заслуживает, пожалуй, больше всех. В конце концов, ведь смог Аид воскресить их на двенадцать часов. Почему бы ему не вернуть Сагу к жизни окончательно? …конечно, если бы у Шуна оставались его силы. Сущая мелочь, разрушающая всё, о чём она так мечтает. — Мне просто любопытно. Кажется, Шун решает, что она не доверяет ему. Что этим вопросом хочет проверить, не остаётся ли в нем вместе с силой Аида частичка его личности. Кажется, Шун даже слегка обижается — настолько, насколько вообще способен обидеться на свою богиню. Саори всё равно. Она знает только, что единственная её надежда обернулась в ничто. В свободное время она читает древнегреческие мифы. Сначала в пересказах и адаптациях, потом — в переводе. Гомер, Софокл, Эврипид — всё, что находится в библиотеке. Саори старательно выискивает все упоминания о богине Афине и так же старательно не замечает любые вариации мифа о Касторе и Поллуксе. Она и так думает о них постоянно, о тех, кто стали ими в Святилище. Мифы врут, она знает. В мифах близнецов двое, но на самом деле их трое, ведь в старшем живут два разных человека. Один несёт зло, а второй… а второй просто светел и верен. И если бы можно было вернуть время, убедить его тогда, что он смог бы контролировать свое второе «я» и держать его в узде, помочь — сейчас, наверное, всё было бы по-другому. Или нет. Может, Аид всё равно напал бы и убил бы Сагу так же, как убил Му, Айолию, Мило и Шаку. Но она была бы рядом с ним хоть недолго. Она успела бы сказать, что полюбила его даже за те недолгие две встречи, потому что он был самым ярким пятном в её и так нескучной жизни. Сказать, что они связаны навек тем самым золотым кинжалом, что теперь их судьбы едины, и без него её мир невыносимо пуст. И, может, если бы у них было это время, сейчас ей не было бы так больно… если бы она успела побыть с ним. Это всё пустые мечты. Саори достаточно сильна, чтобы понимать это, поэтому она запрещает себе думать об этом. Однажды, читая древнегреческие мифы, она находит один из эпитетов богини Афины. «Парфенос» — «девственница». И тогда всё становится на свои места. Ведь Афина — богиня справедливости, а где любовь — там и пристрастность. Получается, ей просто не суждено получить счастье в любви. Сколько бы раз она ни приходила в этот мир — никогда не стать ей счастливой возлюбленной и женой. И Сага, погибший, чтобы не причинить ей зло, только жертва этого проклятия. Наверняка одна из многих. Никогда прежде Саори не сожалела так, что не помнит своих предыдущих воплощений. Сейчас она хотела бы вспомнить, убедиться, что всё так, как она интуитивно догадалась, но воспоминания не возвращаются, а спросить некого — помнивших предыдущую Афину Доко и понтифика Шиона уже нет в живых. Поэтому ей остаётся лишь понадеяться на свою интуицию, а интуиция подсказывает, что её догадка правдива. И Сага бы всё равно не прожил долго. Его участь была предрешена с тех самых пор, как в её сердце зародилась эта запретная любовь к нему. Саори сильна духом, Саори храбра и решительна, но с этим проклятием не может сделать ничего. Может быть, через тысячу лет одна из Афин сможет его сломать, найдёт своё счастье и выберет участь простой женщины, но ей это уже не удастся. Впервые в жизни Саори сожалеет, что тогда, когда она была в колыбели, Саге помешали опустить клинок. Возможно, тогда эта линия прервалась бы, и душа Афины-обычной девушки наконец обрела бы покой.