Грани любви.

Любимому учителю и волшебному человеку, который показал жизнь с другой стороны. Весна уже прошла свой зенит, но на самом деле только-только входила в него. Жара стояла невыносимая, плывущая. Город, казалось, замер, перестав в ней барахтаться и отдавшись во власть горячего воздуха и раскаленного добела солнца. Скрип автобусных тормозов стих одновременно с тем, как улеглись обратно на разбитую землю клубы пыли. Тяжело разъехались в стороны ржавые дверцы, выпуская наружу еще больший жар, нежели тот, что был в воздухе. Люди не замечали жары или делали вид, что не замечают. Они забирались внутрь старого жестяного уродца, пыхтя и затаскивая за собой баулы с бесхитростными остатками нажитого в "те" годы, у всех примерно одинаковыми, кто-то пропускал вперед детей, тоже примерно одинаковых — в стоптанных сандалиях, заштопанных штанишках или слишком коротких выцветших платьицах и с неприлично взрослыми глазами. У детей не должно быть таких глаз. Дети должны звонко смеяться и шалить, а не следовать безропотно указаниям и смотреть отрешенно вокруг не видящим взглядом. Но может быть, как раз они все и видели, в отличие от озабоченных свалившимися проблемами взрослых. Подошла моя очередь. Я поднял небольшой фанерный чемодан с потертыми боками — все, что у меня осталось от "той" жизни: пара сменного белья, блокнот на планшете да письма, — и шагнул внутрь железного зверя-автобуса. * Машину подбрасывало на каждом ухабе, я держался за поручень и смотрел в окно. Некогда красивый город представлял собой жалкое зрелище: испещренный ранами, нарывами, шрамами, он мялся сам с собой, не зная, куда деться, что делать, с чего начать, потому просто отражал полуденное солнце в пыльных осколках окон, словно извиняясь за свое невозможное существование. Разруха пряталась за показным гротеском мятых флагов и неприлично ярких плакатов, вещающих о "недалеком светлом и счастливом будущем каждого, кто откажется от привычной неправильной жизни и пойдет за своим вождем — кумиром прошлого, настоящего и нереального". Желающих идти, видимо, было немного, поэтому плакаты на самом деле висели сиротливо и стыдливо, прикрываясь прибитыми поверх досками. Какая-то пышная дама, протискиваясь вперед, неприятно пихнула меня в бок. Я повернулся к ней, но, увидев уставшее выражение мутных глаз, передумал что-либо говорить. Да и зачем? Мало кто сейчас отличается от этой женщины. Я посмотрел в противоположное окно. Мы ехали мимо двухэтажных каменных домиков грязно-бежевого цвета. Где-то еще остались целые окна, но в основном глазницы рам были затянуты брезентом, а некоторые так и зияли пустотой. Этот район был разрушен меньше остальных, и где-то еще виднелись отблески "того" времени в виде маленьких ухоженных палисадничков, стайки девочек, беззаботно играющих в куклы, в лице молодой женщины, решившей вывесить сушиться белье прямо на улице на натянутых между деревьями веревках. Она закрепляла белоснежные простыни прищепками, и ветер развевал их, как флаги свободы, тянул за собой вдаль, звал объявить всем, что жизнь продолжается. Автобус тяжко застонал, останавливаясь на перекрестке и пропуская череду одинаковых черных автомобилей. Я видел их, когда стоял на остановке. Правительственные. Они неспешно ехали по разбитой дороге, шурша шинами и будто осматривая свои владения. У дома в конце улицы шестеро неприятных солдат "дружественной" армии пытались закадрить местных юных девушек, которые и постоять за себя не могли. Когда с ними поравнялись черные машины, солдаты вытянулись в струнки и отдали честь затемненным окнам. Смирение всегда будет в цене, каким бы показным оно не было. Как только автомобили проехали дальше, мужчины бросились, ругаясь на ходу, догонять успевших убежать девушек. Если можно было представить, что разруха в этом городе всегда являлась неотъемлемой его составляющей, то солдаты с ружьями через плечо, марширующие по улицам, добавляли ситуации драматического комизма. Спасли ли они людей или поработили их души? У любой "дружественной" армии есть общая черта: каждая говорит, что пришла с миром, и унижает слабого. Солдатам сказали защищать не Родину, а соседку, и они бросились в бой не с сердцем, а с кошельком. Точно так же в этот город они принесли не знамя победы и освобождения, а вещевой мешок, в который без зазрения складывали то, что плохо лежит. Лежало так, к сожалению, все, что попадало в поле их зрения. Машину качнуло на повороте, в открытое окно ворвался пыльный вихрь и осел тонким желтоватым слоем на сидящих пассажирах. Такое покрывало было везде: на земле, домах, жухлой траве. Даже на людях. Нет, особенно на людях. Иссушенная земля сливалась с блеклым, чуть голубоватым небом, на котором неспешно палил выбеленный диск солнца, в одно желто-бежевое месиво, щедро сдобренное горькой пылью. Безумно не хватало дождя, хоть пары капель, и город моментально преобразился бы, ожил, вспомнил о "тех" временах. * Я вышел на остановке возле старой кирпичной стены. В детстве отец говорил мне: "Ты всегда можешь спрятаться, доехав до дерева с конфетами вместо листьев". Это не было какой-то шуткой или загадкой, дерево действительно существовало, и росли на нем именно конфеты. На белой кирпичной кладке оно раскинуло свою крону, нарисованное детьми. Я подошел к нему и коснулся теплого камня. Рисунок почти вытерся с того времени, как я был здесь в последний раз, но различался и возвращал меня в нежный беззаботный возраст, когда не существовало ничего плохого. Я пошел вдоль стены, следя за нарисованной змеей с диким рисунком на коже, которая ползла через высокую траву с тропическими цветами в сторону двух каменных тумб с шарами на макушках. Раньше к тумбам крепились металлические ворота, украшенные коваными лианами и лучами солнца, сейчас же их сняли с петель. Еще раз сверившись с нарисованной змеей, которая огибала одну из тумб и обрывалась у края стены, я перешагнул невидимую черту в своем воображении. Доехав до дерева с конфетами, можно было попасть в городской парк. Здесь прошло мое детство. Мы с отцом часто ходили за змеей и играли в прятки в освещенных теплым солнцем рощах. Будучи школьником, я сбегал с занятий и прятался в парке, чтобы порисовать. Сейчас же я приехал сюда, чтобы, казалось, спрятаться от реальности. Все здесь разительно отличалось от того, что творилось в городе. Это место всегда было заколдованным, вот и в этот раз его не задели ни свирепые очереди пулеметов, ни каскады тяжелых снарядов. Я неспешно шел по широкой аллее, наслаждаясь самой яркой зеленью на свете и вдыхая самый пьяный и сладкий аромат цветов. В городе не осталось ничего, все съели жара и пыль, но здесь были и клумбы с качающими головками цветов маками и тюльпанами, и кусты душистой черемухи и сирени, и высокие зеленые деревья, дарящие прохладную тень знойным днем. В глубине парка пряталось озеро. Как я и ожидал, здесь было людно. Дети бегали у кромки воды и кормили громко крякающих уток, молодые мамочки катали по ровному гравию дорожек коляски с малышами, люди в возрасте скрывались от солнца в тени деревьев. Какой-то молодой человек умудрился залезть в воду по пояс и аккуратно срывал белые и желтые кувшинки для миловидной девушки в легком платье, сидящей на берегу. Я улыбнулся этим живым краскам, эмоциям, вырывающимся из цепких клещей проблем запыленного города. Здесь все настоящее, яркое, свежее. Отойдя в сторону боковой аллеи, я отправился на поиски своей любимой лавки. Она находилась под кроной большого раскинувшегося ясеня, и с нее было видно озеро. Подходя ближе, я заметил, что она занята: на краю сидела женщина с книгой. Сначала я прошел мимо, но затем вернулся и, хоть лавка была достаточно длинной, спросил: — Вы не против? Женщина не сразу подняла голову, книга явно занимала ее больше весны. — Конечно, нет, — она чуть рассеяно улыбнулась и вернулась к чтению. Я сел на другой край и словно невзначай посмотрел в ее сторону. Белая в мелкий цветочек ситцевая блуза с рукавами-фонариками, прямая юбка до колен, простенькие туфельки-лодочки на невысоком каблучке. Темные волосы собраны в незатейливый пучок, открывающий изящную шею. От этой женщины веяло спокойствием и каким-то добрым уютом, давно позабытом с "тех" лет. Она неспешно перелистывала страницы книги и иногда делала какие-то пометки на полях, чуть уловимо улыбаясь тонкими губами. Затем она брала с лавки тетрадь, переписывала в нее отрывки из книги аккуратным почерком (это я решил по тому, как старательно она выводила каждую букву), вырывала листки и складывала треугольничками, как складывали письма, но обязательно так, чтобы написанный текст оставался виден. Или делала по-другому: если листочек выходил совсем небольшой, она загибала у него края и оставляла просто так. Меня занимало ее занятие. Я все не мог понять, для чего она это делает, и всматривался в выражение ее лица, улавливая различные эмоции после каждого такого листочка. она то улыбалась, то становилась серьезной, то снова улыбалась, почти смеялась, с нежностью проводя ладонью по страницам книги. Наконец, я не выдержал и спросил: — Что вы делаете? — Извините? — она удивленно посмотрела на меня своими большими темными глазами. — Зачем вы пишите на листках и складываете их? Получилось уже довольно много, — я перевел взгляд на то место, где скопилась небольшая горка исписанных листков. Женщина как-то успокоилась и тепло улыбнулась. — Затем, чтобы потом оставить в разных местах в городе. Люди найдут их и прочитают. Я задумался над ее ответом. По моему мнению, это было несколько бесполезным занятием. Разве стоило прочтение кем-то посторонним листочка с простыми словами прикладываемых усилий? — Простите мое любопытство, но зачем вам это нужно? Ведь их могут не прочесть и просто смести, как мусор. — Значит, я напишу новые. Знаете, людям сейчас так не хватает слов. Не тех, что навязывают дикторы по радио, а настоящих добрых слов. За последние годы люди совсем от них отвыкли. — Полагаете, это может вернуть их к "той" жизни? — Почему вы говорите "той"? Это безлико, вы словно бежите от прошлого. Называйте вещи своими именами. Я не думаю, что мои записки вернут людей к жизни до войны, но они вполне могут дать понять, что жизнь не закончилась, все светлое не просто впереди, а есть сейчас, на самом деле. Мне нечего было ответить ей. Она еще какое-то время посмотрела на меня, выжидающе улыбаясь, но не услышав от меня какого-либо ответа, вернулась к своему занятию. Я посидел немного в задумчивости, поднялся, попрощался с этой женщиной и пошел к выходу из парка. Уже вечером я вспомнил, что сегодня, когда ехал в автобусе, я видел воткнутый в щель между металлическими пластинами листочек со стройными буквами. Я даже сумел прочитать последние строки: "...и возникают в ней виденья первоначальных, чистых дней". Может быть, женщина с темными волосами и книгой в руках была права — людям не хватает настоящих слов. Это я понял много позже, в другое время, в другом городе, возможно, менее пыльном, чем мой, но таком же полном ничего не видящих людей. Помню, тогда же я начал перелистывать книги, делать пометки на полях и, выписав отрывки, складывать аккуратно листочки треугольничками, чтобы потом оставить их где-нибудь совершенно "случайно".