В темных углах

«7 сентября 200* года. Среда. Был у Лари. Должен ему денег. Отдать до воскресенья. 8 недель, как это началось. Квартира. Съездить посмотреть». Шмыгая носом, я снова и снова вожу пальцем по корявым уродливым буковкам. Чувствую, что еще немного и заору от отчаяния. — Лари… Лари. Это имя не говорит мне вообще ничего. Стерильная пустота в памяти. Полное отсутствие каких-либо ассоциаций. Я пролистываю мятые тетрадные листочки назад, надеясь, что, возможно, предыдущие записи смогут хоть что-то прояснить, но их я понять тоже не могу. Везде одно и то же. Какая-то полная пугающая бессмыслица. «Она снова это делает»… «24 дня»… «позвонить после семи. Телефон»… «Я видел, что она делает. Я знаю, чего она добивается»… «Кажется, она хочет, чтобы я»… Я застываю на этом слове. «Умер». Буквы вдавились в бумагу. Кто такая «она»? — Неважно выглядишь в последнее время. Ты не заболел? Я оглядываюсь на Берга. В его очках бликами моргает сломавшаяся на потолке лампочка. Он похож на автомат с искрящимися окулярами. Такой спокойный, словно не человек вовсе. Он просто сидит в кресле, глядит на меня откуда-то из-под козырька своей фирменной кепки. И мне вдруг почему-то кажется, что он знает обо мне что-то, чего о себе не знаю даже я. — Не знаю, — я пожимаю плечами на его вопрос. — Ты хоть высыпаешься? — Да, конечно. Под пристальным взглядом Берга мне неуютно. Словно я сделал что-то плохое, а он об этом знает, но молчит. — Знаешь, что, — произносит он, прерывая напряженную тишину, — иди-ка ты сегодня домой пораньше. Вот только лампочку поменяй и сразу вали домой. Отдохни, расслабься. Завтра ведь у тебя выходной. Он улыбается, показывая зубы. В полумраке подсобки его оскал кажется зловещим. — Ладно, спасибо, — киваю я, отводя взгляд. В голове вдруг проносится фраза из дневника, которую я смог запомнить: ненавижу выходные. Я открываю дверь и сразу слышу ее голос. Она ждала меня. — Сид, иди есть. Она всегда меня ждет. Так написано в дневнике. Она улыбается. Ее лицо покрыто мелкой сеткой морщин, рот сморщен. Она ставит передо мной тарелку с тушеными овощами и садится рядом. Она не отойдет ни на секунду, пока я не доем, а сама есть не будет. Полночи я провожу в мучениях. Меня рвет. Аптечка имеет такой вид, как будто кто-то до меня судорожно искал там что-то. И нет ничего от отравлений. Мучимый тошнотой, я выпиваю несколько таблеток снотворного, лишь бы сейчас избавиться от реальности. Я засыпаю к шести утра, когда небо медленно начинает переходить от черного к синему. — Да? – сипло говорю я в трубку. Перед глазами все расплывается. Потолок качается и дрожит. — Сид? — Да. Кто это? – измученно мычу я, свободной рукой возюкая по склеивающимся глазам. — Ты издеваешься, что ли? Какого хуя я торчу тут уже двадцать минут?! Где тебя черти носят?! — Подожди секунду, — говорю я, резко начиная выпутываться из одеяла. Руки не слушаются. В голове каша. В памяти всплывают лишь разрозненные куски событий. Голос этого человека мне смутно знаком. Но кто он такой, вспомнить просто невозможно. Я судорожно листаю дневник, пытаясь понять, что сейчас происходит. — Что ты там делаешь?! – рычит трубка. «Встретиться с Аланом», — читаю я свой корявый почерк. — Алан? — Да, мать твою! Если через пятнадцать минут твоя задница не будет тут, можешь больше на меня не рассчитывать! — А где я должен быть? Пока я трясусь в холодном автобусе, память фрагментами возвращается ко мне. Я вспоминаю Алана. Вспоминаю школу. Черный вход с металлической погнутой дверью и размокшие бычки у нас под ногами. Кривой шрам у Алана на лбу, полученный им, когда мы неудачно лазали на стройке. Алан маленький, Алан взрослый, с насупленными бровями, пьющий пиво. Я замечаю его на остановке сквозь грязное окно автобуса. Руки в карманах, на голове капюшон. Сейчас он слабо похож на риелтора. Он начинает орать через улицу сразу же, как меня замечает. Пока я перехожу «зебру», еле волоча ноги, он покрывает меня матами. Когда подхожу ближе, почему-то вдруг затыкается. — Привет, — я затравленно поднимаю руку. — Пиздец. Ты ужасно выглядишь. Я хотел тебе врезать, но, кажется, если я это сделаю, ты подохнешь. Он скептически оглядывает меня с ног до головы. Я остаюсь безучастным к его словам. Меня волнуют сейчас совсем другие вещи. — Ладно, пошли. Косинович там озверел уже, наверное. — Со мной творится что-то неладное, — говорю я медленно. Тошнота подступает к горлу. Мне трудно соображать. Так трудно, словно я пытаюсь плавать в желе. — Ты должен свалить от нее как можно скорее, — говорит Алан, кладя руку мне на плечо. — От кого? – не понимаю я. Кажется, что его рука весит килограмм семь, не меньше. — От матери, от кого же еще? Она тебя с ума сведет. Я тру лицо, пытаясь что-то вспомнить про мать. Но в памяти всплывает лишь ее сморщенный рот. «Иди есть, Сид», — слышу я в голове ее голос. И от этой фразы меня вдруг пробирает дрожь. — Если этот чувак согласится, сразу переезжай, не раздумывая. Слышишь меня? Сразу же! Я не понимаю, о чем говорит Алан. Не понимаю, почему мы идем смотреть мне квартиру. Не понимаю, почему я, как сказал Алан, решил съехать от матери. — Это была моя идея? – спрашиваю. — Да. Ты сказал, что это вопрос жизни и смерти. Сказал, что тебе срочно нужна квартира. Ты звонил мне в два часа ночи, перепуганный до усрачки. — Алан, я… — Тебе нужен врач, Сид. Кажется, у тебя большие проблемы. — Я не знаю. — Еще бы ты знал. У тебя же провалы в памяти. Обратись к врачу. Завтра же, слышишь? — Ладно, — киваю я вяло, доставая из кармана смятый листок. Под молчание Алана я делаю на нем уродливую запись: «сходить к врачу по поводу памяти». — И давно ты так делаешь? – спрашивает меня он. — Наверное. — И помогает? — Не особо, если честно. Я читаю записи, но все равно ничего вспомнить не могу. Некоторые из них совершенно абсурдны. Знаешь, если бы мне не было так плохо, наверное, я был бы сейчас сильно напуган. — Сид, сходи к врачу, серьезно. На тебе лица нет, — говорит мне Берг, сверкая отражениями лампочек в своих очках. Про то, что идет время, я догадываюсь лишь благодаря записям в дневнике. Их становится все больше. Там появляются чьи-то телефонные номера. А у меня в комнате возникают пустые картонные коробки, с которыми я не знаю, что делать. Потом на некоторых из них заводятся подписи. Не понимая, зачем, я складываю в коробки свои вещи так, как велят их названия. В истории звонков в телефоне теперь постоянно номер какого-то Косиновича. Он звонит мне, судя по записям, каждый день. О чем я каждый раз говорю с ним – я не знаю. Мать почему-то злится на меня. Но продолжает сидеть со мной, пока я ем то, что она готовит. Сверлит меня тяжелым взглядом. И я почему-то чувствую исходящую от нее ненависть. Я постоянно замечаю разворошенную аптечку, появляющуюся то тут, то там в квартире. Где угодно, только не на своем месте. Замечаю также едва уловимый запах желчи в туалете. Меня мучают постоянные головные боли, слабость, головокружение, тошнота, ломота во всем теле. Мать говорит, что я заболел, и мне надо лежать дома и хорошо кушать. Врач назначает мне лечение. Но никаких лекарств в моей комнате не появляется. В телефоне высвечиваются одни пропущенные звонки. У меня нет сил, чтобы говорить по телефону. Я почти забыл, что это такое. Однажды я вижу расплывающееся лицо Алана, склонившееся надо мной. Слегка оттопыренные уши. Он что-то говорит, судя по тому, как шевелятся его губы, но я ничего не слышу. Затем вокруг становится неприятно ярко. Кто-то засовывает шланг мне в горло.